Судьба другого человека

Байкал №3 2011 год. Народные страницы.

Олег ИЗВЕКОВ

Извеков Олег Александрович родился в Нерчинске в 1925 году в семье известного хирурга А.С. Извекова, арестованного в 1929 году по ложному доносу как вдохновителя кулацкого восстания на юге Читинской области и через год освобожденного. В том же году семья Извековых переехала в Бурятию. Окончил школу №1 и Институт железнодорожного транспорта в Томске. Во время войны служил во вспомогательных войсках в Мальте (Иркутская область). Как помощник машиниста водил составы на фронт. Работал на железной дороге и в вузах города Улан-Удэ. Как поэт сочинил несколько длинных поэм, которые распространял анонимно. Кроме «Судьбы…» известна его поэма об арабо-израильском конфликте и поэма «Исповедь старого циника». Поэма «Судьба…» ходила в списках и была найдена его сыном Юрием Извековым. Умер в 1995 году в городе Улан-Удэ.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Мне довелось быть, пожалуй, одним из первых слушателей повести в стихах «Судьба другого человека», написанной Олегом Александровичем Извековым – другом нашей семьи, одноклассником моей бабушки Елены Михайловны Жарковой, остроумнейшим человеком, душой любой компании. По малолетству я тогда, разумеется, почти ничего не понял, но произведение, которое несколько вечеров, главу за главой читал сам автор, запомнилось мне крепкими словечками и легкой, почти разговорной манерой изложения. Что касается бабушки, то она, библиограф и ценитель изящной словесности, весьма скептически относилась к литературным опытам старого товарища. На сохранившемся в архиве экземпляре рукописи есть надпись ее рукой: «Поэма» Олега Александровича Извекова», – причем, слово «поэма» написано именно так, в кавычках.

Да и сам автор изначально не претендовал на поэтические лавры, назвав свое произведение не поэмой, а повестью в стихах. «Судьбу другого человека» вообще не стоит пытаться мерить стандартным литературным лекалом.

Это явление из близкого, но все же несколько иного культурного слоя эпохи застоя – того, что именовался самиздатом. Конечно, через самиздат распространялись прежде всего запретные произведения профессиональных литераторов, ныне единодушно признанных классиками и даже включенных в программу общеобразовательной школы.

Но, на мой взгляд, самиздат особенно интересен множеством далеко не именитых, а часто вовсе безымянных авторов, для которых он был единственной возможностью самовыражения. Разве не в этом суть самиздата: сам написал, сам издал (напечатал в нескольких экземплярах на пишущей машинке), кто хочет – читает, кому нравится – издает еще? Лучше всех об этом сказал Александр Галич:

«Эрика» берет четыре копии,

Вот и все! А этого достаточно!

Наверное, Олег Александрович Извеков и не рассчитывал когда-либо увидеть «Судьбу другого человека» напечатанной в регулярном издании:

Записал я его откровения

И собрался отправить в журнал.

Но раздумал…

Потребность высказаться о самых болевых моментах судьбы поколения, тщательно замалчиваемых в то время, Олег Александрович ощущал очень остро. Причем, повесть в стихах была написана им не на «злобу дня», когда разоблачения в печати стали нормой и даже модой, а значительно раньше.

Очень интригующим мне представляется само ее название – «Судьба другого человека». На первый взгляд, автор просто подчеркивает, что его произведение не является автобиографическим. Действительно, нет ничего общего между реальной судьбой потомственного интеллигента Извекова и мытарствами главного персонажа его повести в стихах Квасова, чей извилистый путь пролег от карманного вора до сексота ГПУ, от солдата Великой Отечественной до зека, от человека, несправедливо заклейменного предателем Родины, до реабилитированного, заслуженного, но опустошенного душой ветерана.

Однако при более вдумчивом прочтении становится очевидно, что самиздатовский автор из Бурятии как бы сопоставляет своего Квасова с главным героем хрестоматийного рассказа Михаила Шолохова «Судьба человека» Андреем Соколовым. В жизни Квасова происходят трагические, жестокие события, которые могли бы случиться и с Соколовым. Более того, должны были бы случиться при определенной общности предпосылок.

Главным испытанием для шолоховского Соколова стала война. Жизнь Квасова изломала система, созданная в стране, где все вершилось во имя народа, но каждый конкретный человек не значил ровным счетом ничего. Извеков проводит своего персонажа через все «круги ада», которые выпали на долю поколения, – репрессии, трибунал после плена, лагеря, последующую неустроенность, невозможность создать семью и слишком позднюю реабилитацию.

Все, что осталось за рамками рассказа Шолохова, впервые, кстати, опубликованного в самом конце 1956 года, уже после ХХ съезда. При этом Извеков отнюдь не идеализирует своего героя. Например, он не «репрессирует» его, а, напротив, делает стукачом, раскрывая тему репрессий как бы с изнанки.

Это важная особенность: автор «Судьбы другого человека» не противопоставляет своего Квасова шолоховскому Соколову, ставшему символом нравственного подвига, а показывает именно «другого человека», для которого подвигом стал сам факт его выживания. А таких, бесспорно, было большинство.

Хочу подчеркнуть еще раз: мы не говорим здесь о чисто литературных достоинствах или недостатках повести в стихах «Судьба другого человека».

Но представляется, что знакомство с ней будет интересно многим. Уже потому, что эпоха, которую автор описал через призму судьбы одного человека, оставила свой след в истории каждой российской семьи.

Сергей Березин,

заслуженный работник культуры Республики Бурятия

СУДЬБА ДРУГОГО ЧЕЛОВЕКА

повесть в стихах

Всё, о чём я поведаю дальше,

Рассказал измождённый старик.

Верю я, без прикрас и без фальши

Развязал он свой грешный язык.

Две соседние койки в больнице

Нас невольно надолго свели.

Было лето. В саду пели птицы,

Но мы оба ходить не могли.

Он молчал или лаялся матом,

Клял врачей и советскую власть,

Мол, за что это под Сталинградом

Моя кровь, как водичка, лилась.

Я соврал: – Знаешь, я ведь писака,

Твою жизнь опишу – и в журнал.

Он сперва матюгнулся со смаком,

Но потом, не спеша, рассказал.

И, хотя я отнюдь не писатель

И тем более – не поэт,

Всё ж решаюсь теперь передать вам

Исковерканной жизни сюжет.

1

На сибирском глухом полустанке,

Затерявшемся в хвойных лесах,

Поезда не имели стоянки

И людей не будили в домах.

Потому что за долгие годы

Стук колёс, лязг вагонов, гудки

Стали как бы явленьем природы,

Как шум ветра, журчанье реки.

Всё спокойно в таёжном посёлке:

Семь домишек, путейский барак.

Между ними – косматые ёлки

И брусника на ближних горах.

Проходили, пыхтя, декаподы,

Пассажирские шли на рысях.

И подолгу – в любую погоду –

Русый мальчик стоял на путях.

Он, дежурным по перегону

Подражая во всём и всегда,

Деловито ходил по перрону –

Провожал и встречал поезда.

Этот мальчик – приёмыш посёлка,

Был ребёнком гражданской войны.

У разъезда жестоко и долго

Бились русские две стороны.

И посёлок в дыму и пожарах

Из рук в руки переходил,

И остались в лесу и у яра

Сорок семь безымянных могил.

А среди обгоревших сосёнок

На разбитой повозке, в крови

Найден был годовалый ребёнок –

Плод бездумной походной любви.

Для войны это – даже не драма.

Кто его непутёвая мать?

Офицерская глупая дама,

Или просто солдатская блядь?

Но остался вопрос без ответа:

Ни бумаг, ни особых примет.

Лишь простынка горчичного цвета

Да дырявый казацкий бешмет.

Старики малыша приютили,

Унесли в свой разгромленный дом.

Подлечили его и кормили

Уцелевшей козы молоком.

Так и рос он в посёлке таёжном

Вроде свой всем и вроде – чужой.

По призванью – железнодорожник

И с оплёванной с детства душой.

В каждом доме его принимали,

Угощали парным молоком.

Но частенько бывало серчали

И ругали тогда беляком.

А ещё – офицерским ублюдком,

Недобитым казацким щенком

И отродием проститутки.

А порой – непечатным словцом.

И путейцы, напившись, как твари,

Говорили: ты, парень, хорош,

Только помни, что мы – пролетарии,

Ну а ты – буржуазная вошь.

Мы буржуев, как вшей – всех под ноготь,

Растуды в Бога-господа мать.

А кого не захочется трогать, –

Будут те в лагерях отдыхать.

И при этом совали конфетку

Или белого хлеба кусок.

Говорили: хорошая детка,

А ведь – надо же – чуть не издох.

2

А потом – городишко районный,

Двухэтажный кривой детский дом.

С беспризорными поселенный,

Стал он ловким карманным вором.

Их малина – толчок по соседству,

Привокзальный базар иногда.

Здесь наш вор вспоминал своё детство –

Провожал и встречал поезда.

Был в детдоме один воспитатель –

Он мальчишек, как мог, просвещал,

Не давал им лежать на кроватях,

А водил их в депо, в кинозал,

В типографию и в мастерские,

В гордость города – жалкий музей,

Вспоминал свои дни боевые,

Говорил про врагов и друзей,

Про суровые будни рабочих,

Про печальную участь дворян,

Про попов, кулаков и про прочих

Угнетателей бедных крестьян,

И про международную контру,

Коминтерна стальные ряды,

Про монголо-татарские орды

И про Семирамиды сады.

Понимал он, что мальчики – воры.

Что ни день – из них кто-то побит,

И по городу шли разговоры –

Мол, детдомовец – сущий бандит.

Он старался, и не без успеха,

Отвратить их от пагубных дел.

Они все превращали в потеху,

Но кой в чём всё же он преуспел.

Был в детдоме другой воспитатель,

Тот мальчишечьи души смущал.

Он шептал: кругом воры и тати,

А начальник наш – плут и нахал.

Говорил про разврат комиссаров,

Про коварство советских жидов,

Про руины церквей, про пожары,

Про упадок больших городов,

Про болезни и голод рабочих,

Про аресты попов и дворян.

Про чекистов, партийцев и прочих

Разорителей честных крестьян.

Но исчез вскоре тот воспитатель.

Здесь сработала чья-то рука:

То ль его укокошили тати,

То ли он угодил в Губчека.

3

Наконец он окончил шесть классов.

Теперь имя его назову:

Николай Харитонович Квасов

Из детдома пришёл в ФэЗэУ.

Харитоном был старый путейский,

Что мальчишку в младенчестве спас.

А фамилию дал милицейский,

Перед этим отведавший квас.

Фабзавуч – это очень серьёзно.

Все мальчишки стремились туда,

Чтоб ремонтником стать паровозным,

Чтобы после – водить поезда.

Николай занимался усердно,

В мастерских он работал, как вол.

И поскольку во всём был примерным,

Через год принят был в комсомол.

Но в райкоме, билет получая,

Он услышал жестокий вопрос:

– Кто отец твой и где он? – Не знаю,

У приёмного дедушки рос.

Кто отец мой и мать неизвестно.

Я – детдомовец, я – сирота.

– Комсомолец обязан быть честным,

И смущаешься ты неспроста.

Нам известно, ты – сын офицера.

Лучше, чтобы отец был убит,

Потому что, останься он целым,

То скрывается или сидит.

Да, хреново твоё положение:

Комсомолец, а батя – в тюрьме.

Я – как видишь, к тебе с уважением, –

Хоть ты контра, а нравишься мне.

И откуда мог знать фэзэушник,

Что в райкоме ВээЛКаэСэМ

Разговаривал с ним гэпэушник

И не о комсомоле совсем.

По известной чекисткой методе

Поначалу мальца припугнул,

А потом, пожалев его вроде,

Указал ему пальцем на стул.

– Вот билет. Комсомолец пока ты.

За тебя поручился актив,

Но я помню, что ты из богатых,

И ты шарики мне не крути!

Прочитай лучше эту бумажку,

Да смотри – никому ни гу-гу.

Подписав, обязательство дашь ты,

А я дальше тебе помогу.

Мы ведь контрреволюции гидру

Обезглавить должны до конца!

С корнем эксплуататоров выдрать,

Если нужно – родного отца.

Ты же знаешь – кругом нас шпионы,

Диверсанты и прочая мразь.

Миллионы их, легионы.

Мы спасаем советскую власть!

Николай не был храбрым парнюгой.

Он бумагу кой-как прочитал,

С удивленьем и испугом

Обязательство то подписал…

– Вот задание: у вас в ФэЗэУхе

Есть учитель, ядри его мать.

Проследи за ним глазом и ухом,

Обо всём будешь мне сообщать.

С кем встречается он, где бывает,

Изучи его с разных сторон.

Он жил, падла, три года в Китае

И, конечно, – японский шпион.

И не бойся, ты служишь негласно,

Что бы ни было – ты ни при чём,

А теперь – до свидания, Квасов.

Так вот стал Николай стукачом.

ФэЗэУ он окончил успешно:

Получил сразу третий разряд.

И в подъёмочном цехе прилежно

Проработал три года подряд.

Но была и работа сексота:

По заданию из ГэПэУ

То подслушивал где-то, кого-то,

То внедрялся в чужую семью.

По его подневольным доносам

Посадили двух учителей,

Машиниста, врача, водовоза,

Инженера и двух слесарей.

За работу Иуды подолгу

Не платили ему ни гроша.

Говорили: веление долга,

А, мол, жизнь без того хороша.

И хотя не был он забиякой,

Раз, сверх меры хватив в кабаке,

Он ввязался в жестокую драку

И к тому же с бутылкой в руке.

Пятерых хулиганов судили,

Четверых упекли в лагеря.

А его, пристыдив, отпустили,

Так он понял – шпионил не зря.

Верил он, что полезное дело

Для народа тем самым творит.

Но в душе всё же что-то болело

И поныне, наверно, болит.

Поскорее бы в красноармейцы.

Квасов этого очень хотел.

Только так бедолага надеялся

Отойти от Иудиных дел.

И сбылось. Он на Дальнем Востоке,

Красной Армии бравый солдат.

Под нуль стриженный и кареокий,

Несудимый и неженат.

4

Прослужил он в пехоте три года,

А солдатская жизнь тяжела:

Марш-броски и ночные походы,

И иные лихие дела.

То ползи по-пластунски гадюкой,

То лежи, как тюлень, на снегу,

То друг другу выламывай руки,

То орудуй штыком на бегу,

То, как крот, рой ходы и траншеи,

То шагай гусаком на плацу,

То стреляй по бегущей мишени,

То лисой маскируйся в лесу.

Это муторно, но это нужно,

Чтоб к врагу – не спиной, а лицом.

Для того и военная служба,

Чтобы стать настоящим бойцом.

Он остался служить на сверхсрочной

И поднялся аж до старшины.

И собрался уйти, как нарочно,

Перед самым началом войны.

И, конечно, ему отказали.

– На носу, парень, с немцем война,

Ждут тебя ордена и медали,

Так что ты не дури, старшина.

Он подумал: «Какого же чёрта?

У нас с Гитлером ведь договор!..»

Но… ворвались фашистские орды

На широкий российский простор.

5

Пробыл он ещё год на Востоке,

Где стоял их задрипанный полк.

Сорок первого года уроки

Как ни мыслил, не мог он взять в толк.

Как же так? Под Москвой очутились

Миллионы немецких парней!

А известно: нет армии в мире

Красной Армии нашей сильней!

Но твердили ему комиссары:

– Нами правит Великий Стратег.

Да, серьёзны фашистов удары,

Но в конце всё равно ждёт успех.

Ночью подняли два батальона.

На плацу объявили приказ:

Без оружия всем по вагонам!

Отправление – через час.

От Амура до матушки Волги

В три недели дошёл эшелон,

А на Волге, не мешкая долго,

Их форсмаршем погнали за Дон.

Политическую подготовку

Провели с ними политруки,

Ну, а полную экипировку,

Мол, получите там, мужики.

И в какой-то станице за Доном

Разрешили им день отдохнуть,

А потом, дав винтовки, патроны,

Приказали: немедленно в путь!

Каждой роте – своё назначение

В пополнение разных бригад.

И по нескольким направлениям

Разделился восточный отряд.

Но не ведали в маршевых ротах,

Что противник прорвался вперёд,

Что немецкая мотопехота

По степи беспрепятственно прёт.

Закричал в исступлении ротный:

– Окопаться, врага задержать!

Тут боец один в страхе животном

С громким воплем пустился бежать.

Квасов сбил его наземь прикладом,

Помкомвзвода, сержант, дал пинка.

Кто-то крикнул: – Дави его, гада!

Задушить его, суку, щенка!

Ротный рявкнул: – Отставить расправу!

Повторится – под суд, сам не тронь!

Третий взвод, оттянитесь-ка вправо!

Заряжай! По команде – огонь!

Квасов понял, что песенка спета,

Ведь им даже не дали гранат.

Но что делать? И тут он заметил,

Что бежать хочет тот же солдат.

Отшвырнул тот винтовку и сидор

И задал по степи стрекача.

Квасов взвизгнул: – Стрелять буду, пидор!

– Расстрелять! – командир закричал.

Отбежал дурень метров на двести

И под пулями рухнул костьми.

– Квасов, сбегай проверь-ка на месте.

Жив – добей, документы возьми.

Тот хрипел: – Добивай, умираю. –

Он лежал с перебитой ногой.

– Есть закон, второй раз не стреляют.

Вот пакет, завяжи, хрен с тобой.

В тот же миг над позицией роты

Столб взметнулся огня и земли.

Из орудий и миномётов

Немцы мощный огонь повели.

И осталось лишь воспоминание

О двух сотнях удалых парней,

Их привычках, мечтах и желаниях

В скорбной памяти их матерей.

6

В ту же ночь он прибился к остаткам

Отходящих разбитых частей.

Пробирались ночами, украдкой,

Сквозь дозоры незваных гостей.

И прошли, обойдя все кордоны,

Раза два шли под пули в штыки.

И под утро добрались до Дона,

Здесь их встретил заслон у реки.

Командир заградительной роты

Сдать оружие грубо велел.

Автоматчики и пулемёты

Сразу взяли бойцов под прицел.

Из убежища вылез громадный

Неармейского вида майор,

Материться стал грубо, нескладно,

Стал кричать: – Шкуры, трусы, позор!

Рядовым – шаг вперёд и налево,

Вас запишут, накормят и ждать!

Командирам, пришедшим из плена,

Мы покажем всем Кузькину мать!

– Говорите сначала со мною.

Старший я, я – комбат, я – майор!

– Мы не сдались, мы вырвались с боем.

Какой плен? И за что нам позор?

– Разговоры отставить, ты слышишь?

Раз бежал – сам позора хотел.

Может, ты и майор, так ведь бывший

И к тому ж тебе светит расстрел!

Тех, кто с шпалами и кубарями,

Под конвоем в особый отдел.

Ну, а с теми – гы-гы, с унтерами

Я бы сам разобраться хотел.

Было двадцать сержантов и Квасов.

– Начинаю с тебя, старшина,

Да не вздумай-ка здесь запираться,

А не то превращу в куль… зерна.

Старшина, расскреби твою душу,

Ты изменник, ты сволочь, ты гад,

Ты, зарванец, присягу нарушил,

Ты немецким захватчикам рад…

Вдруг вмешался полковник пехотный:

– Сколько можно язык-то чесать?

Сформирую из них я две роты,

И придётся твоей воевать.

Но майор заревел: – Вас не знаю,

Я с особым заданием тут!

– А я прибыл с переднего края

У меня всего десять минут.

Мне поручена здесь оборона,

На подходе их бронеотряд.

У меня всего три батальона,

А приказ всем – ни шагу назад!

– Всё равно не отдам заградроту,

Ведь моя-то задача важней!

Ну, а беглую эту пехоту

Без сержантов берите, хрен с ней.

Да пойдём-ка в землянку, негоже

Нам при людях базарить с тобой,

Там мы мысли свои подытожим.

Не забудь, через сутки здесь бой.

Вскоре выстрел за дверью раздался,

Прекратив их бессмысленный спор.

И навечно в землянке остался

Особистский строптивый майор.

7

Целый месяц – мучительно долго

Он участвовал в страшных боях

В междуречии Дона и Волги

В опалённых, изрытых степях.

Получил благодарность и орден

За отвагу и удаль свою.

А ещё сапожищем по морде

Схлопотал в рукопашном бою.

Ну, а следом контужен и ранен,

Угодил в тыловой лазарет.

И в уральской сырой глухомани

Был вниманием женским согрет.

Хороша, хоть постарше. Влюбился.

И хотя ещё был очень слаб,

Он сошёлся и сразу женился

И считал, что на лучшей из баб.

И понять можно – он одинокий,

Ни родни, ни двора, ни кола.

Правда, где-то на Дальнем Востоке

Одна дура писала – ждала.

Да ждала ли? Лукавила, видно.

В гарнизоне полно женихов.

Просто стало дурёхе обидно:

С ним гуляла, а он был таков.

Ну, а здесь – тёща, дом и корова.

Возле дома и баня, и сад.

Обе бабы дебелы, здоровы.

Как всему был он этому рад…

Только счастье-то на две недели.

Возвратился её прежний муж –

С костылями, в помятой шинели,

Лет под сорок, высок, но не дюж.

Обошлось, правда, всё без скандала.

Оба немощны, что глотку драть?

Просто этот, законный, сказал ему:

– Уходи, разгребут твою мать!

И ушёл он с котомкой и тростью.

Уже вечер. Куда? На вокзал?

Вдруг услышал: – Зайди, живи гостем.

Это шурин-калека сказал.

– Ты прости нам, что мы промолчали,

На него похоронка была,

И сестра от тоски и печали

Вот тебя, бедолагу, нашла.

Это грех, но война это спишет.

Я вот тоже лишился руки,

Да пойдём лучше выпьем, парнишка,

Ведь солдаты мы и мужики!

И когда они крепко поддали,

Заглянул к ним старик, их сосед.

И он тихо сказал Николаю:

– Он не то говорит тебе, нет!

Ты о ней не жалей – она стерва,

А ещё постервей – её мать.

Тот, который пришёл, – он не первый,

Ты же молод, а ей тридцать пять.

Похоронка была на Виталия,

На того, что жил с ней до войны.

Ну, а что этот жив, – они знали,

Да калеки-то им не нужны.

И надеялись, что он загнётся.

Он был в нескольких госпиталях.

Говорили всем: плох, не вернётся,

А он жив, хоть и на костылях.

Поезжай подобру-поздорову,

Отвоюешь – подыщешь жену,

Да не тёщу ищи, не корову,

А хозяйку на всю жизнь одну.

Он назавтра пришёл к военкому:

– Я хочу воевать, я здоров.

– Нам нужны, кто с войною знакомы,

Но сумей обмануть докторов.

8

Через месяц в дурную погоду

Погрузили его в эшелон.

В феврале сорок третьего года

Первый бой принял их батальон.

Больше месяца был он в сражениях –

На Донбасс развивался прорыв,

Но немецкое контрнаступление

Охладило геройский порыв.

Захлебнулось, угасло стремление,

Немец рад: отомщён Сталинград.

Семь дивизий сидят в окружении,

Остальные – подались назад.

Только этого Квасов не ведал,

Потому что в последнем бою,

Когда близкой казалась победа,

Он споткнулся о мину свою.

А очнулся на грязном топчане

С головою дерюгой накрыт.

С трудом понял, что был тяжко ранен

И в какой-то лачуге лежит.

Застонал. Украинка-старуха

Поднесла ему кружку воды.

Наклонилась, сказала на ухо:

– Цыц ты, хлопец, германец приде.

– Немцев нет здесь, одни полицаи, –

Дед сказал, – размети бы их мать.

Тех, кто были с тобой, они взяли,

А тебя нам велели забрать.

Они хуже германцев, паскуды,

И особенно старший – Хромой.

Трёх калек он прикончил, Иуда,

А тебя разрешил взять домой.

Того больше: прислал нам фершала,

Он повязки тебе наложил,

Видно, сродственник твой этот малый,

Других раненых он пристрелил.

– Нет родни, сирота я с пелёнок.

Почему я живой – не в раю? –

И подумал: неужто подонок,

Тот, что скурвился в первом бою?

Ну, а вскоре он в том убедился.

Дед сказал: – Глянь – тикает Хромой. –

Тот в машину с командой сгрузился,

– Что ж тебя-то не взял он с собой?

– Для чего, дедка, мутишь так грубо?

Ты же знаешь, кому я служу!

Дед расплылся в улыбке беззубой:

– Не боись, никому не скажу.

Неизвестны все хитросплетенья:

Кто, когда, с какой целью донёс.

Только наши заняли селение –

Квасов смершем был взят на допрос.

Привели, как свидетеля, деда.

Пригрозили. Тот всё подписал.

Минут двадцать продлилась беседа,

А её результат – трибунал.

Ну, а дальше всё шло автоматом:

Приговор, пересылка, этап.

Ему дали червонец за «брата»,

А, мол, «брат» – полицейский сатрап.

Квасов ждал в трибунале расстрела

И поэтому был даже рад,

Что десяткой закончилось дело,

Что когда-то вернётся назад.

Подлечили в тюремной больнице,

Как-никак покалечен в боях,

И надолго пришлось поселиться

В Красноярских лесных лагерях.

9

Издевательства, пытки и голод –

Лагерей неизбежное зло.

Перенёс он побои и холод.

Только в целом ему повезло.

От звонка до звонка был он зеком.

Тяжкий жребий его миновал:

Он сказал, что он – слесарь-сантехник,

А иначе бы – лесоповал.

Он обслуживал всё руководство,

А отсюда – прибавка пайка.

И последние годы в довольстве

Был механиком в спецэлпэха.

Отрастил даже брюхо и ряшку

На обильных казённых харчах.

А как вышел – остался вольняшкой

В той же должности при лагерях.

Дали комнату, и он женился.

По амнистии вышла она.

Её муж год назад удавился,

А сидела – за штуку сукна.

Крупна телом и мужиковата –

Грубый голос, крикливая речь.

Многих зеков отшила когда-то,

А его обещала беречь.

Не любовь, а простую заботу

Ощутил всем своим существом.

Стал охотней ходить на работу –

У него появился свой дом.

И, хотя не дождался потомства,

Прожил с ней он почти шесть годков.

Взять собрались дитя из детдома,

Но пришлось срочно бросить свой кров.

Как-то ночью они тихо, вяло

Вспоминали о прошлом-былом,

И невольно супруга призналась,

Что была в своей зоне коблом.

Жить с коблом для мужчины позорно,

И поэтому он в ту же ночь

Взял пожитки, три дня жил в конторе

И, уволившись, выехал прочь.

Он на воле. Здоров. Есть деньжата.

Нет семьи. Он опять одинок.

Но ведь надо податься куда-то.

Он поехал на Дальний Восток.

10

В городах очень трудно с пропиской

Даже в малых не нужен зека,

А к большим не подпустят и близко.

Только стройки. Село, эЛПэХа.

Потому он мотался по стройкам:

Где завод, где жилые дома.

У него – в общежитии койка,

Чемодан да с харчами сума.

В пятьдесят сдавать стало здоровье.

От еды всухомятку – гастрит.

От него развилось малокровие.

Обострился и полиартрит.

Заболели военные раны,

И особенно сильно – нога.

На лице проявились два шрама –

След немецкого сапога.

Старый врач, отсидевший лет двадцать,

Посоветовал: – Брось кочевать.

И ещё предложил попытаться

Приговор тот опротестовать.

«Пересмотрят – и будешь законным

И почётным участником ВОВ.

В министерство пиши обороны,

В МВД, военкому в Свердловск».

11

Выбрал он городок на Байкале.

Там, где лучшая в мире вода.

По сибирской сквозной магистрали

Днём и ночью гремят поезда.

Можно здесь погулять по перрону,

Посмотреть на проезжий народ,

Или, с удочкой сидя на бонах,

Наблюдать тихий солнца восход.

Помнил он, как в далёкие годы,

Миновавшие раз-навсегда,

Обделённый судьбой, но свободный

Провожал и встречал поезда.

Поселился у древней старухи

(Обещал обустроить ей дом)

И устроился в гэпэтэухе,

Прописавшись с великим трудом.

Стал писать он свои заявления,

Рассылать их по всем адресам.

Но не верил, что будет прощение,

И считал, что виновен он сам.

Для чего пожалел он дурилу?

Почему не исполнил приказ?

Вдруг мелькнуло: ведь этот чудила

Его дважды от гибели спас.

Пять-шесть лет продолжал переписку.

Злых ответов он не получал,

А уклончиво и как-то склизко

Все ссылались на тот трибунал.

Но пришло из Москвы извещение.

Он смотрел, как в кошмарном кино:

«За отсутствием преступления

Ваше дело прекращено».

Жизнь изломана, сам искалечен,

Жил всё время с каким-то клеймом.

Поначалу – рожденьем помечен,

Мнимой связью с врагами – потом.

А теперь расклеймили беднягу.

Но не поздно ли? Нет! Он живой.

И казённую эту бумагу

На тот свет брать не будет с собой.

Ну, хотя бы спокойная старость

В чистом доме, в довольстве, в тепле,

Хоть какая-то будет да радость.

Невозможен же рай на Земле.

12

Умерла его домохозяйка.

Будто с неба свалился сынок.

– Слышишь, батя, давай выезжай-ка.

Продан дом. Не пущу на порог.

Но теперь он не прост, он – Участник!

– Заявляю. Что я не уйду.

В горсовет иди, жалуйся, частник,

Пусть мне доброе что-то найдут.

Дали секцию в малосемейке –

Даже больше, чем сам он просил.

Смастерил себе койку, скамейки.

Стулья, стол, телевизор купил.

Появились невесты-старухи.

Только Квасов от женщин отвык.

Он ворчал: что шиперятся, суки?

И однажды сорвался на крик.

Вскоре стал он и пенсионером.

На работе устроили пир.

Все мужчины напились без меры –

Заблевали казённый сортир.

Пенсион – больше ста, да к тому же

Он скопил небольшой капитал.

И решил, что работать не нужно.

Только так, если кто-то позвал.

Позовут, так попотчуют водкой

Или сунут пятёрку в карман.

А работа – где сделать подмотку,

Где сменить прохудившийся кран.

И теперь его жизнь неплохая:

Спи, гуляй, выпивай иногда.

Но осталась привычка тупая –

Провожать и встречать поезда.

Знает он поездов расписание

И к приходу спешит на вокзал.

Ветер, дождь, снегопад – ноль внимания,

Пусть тот поезд на час опоздал.

* * *

Записал я его откровение

И собрался отправить в журнал.

Но раздумал. Родилось сомнение:

Он, наверно, меня разыграл.

...

Злой мороз. Еду в тёплом вагоне.

Вспомнил – сразу к окошку приник

И увидел: стоит на перроне

Неопрятный, небритый старик.

1989 г.

Союзы Читателей и союзы писателей

Существование Союза писателей, да еще разрозненного на противоборствующие части, да еще и с неустанным поиском поддержки малокультурного наслоения криминальной власти, а криминальна любая власть, по моему глубокому убеждению - порочная практика угнетения литераторов нагнетанием таких мнимых и уродливых явлений, которые разрастаются до чудовищных объемов и, конечно же, присущи самой власти. 

Уродливость этих явлений вкупе с деятельной и пугающей вовлеченностью во все сферы жизни вообще, поражают воображение и психику нормального человека неизмеримо более, чем все вместе взятые произведения подобных литераторов, которых он, кстати, именно по этой же причине старается не замечать.

Но настоящий талант всегда ищет свое Отечество мысли, имя которому - Одиночество. Только там может родиться нечто творческое, талантливое и подлинно человеческое. Ибо... ибо там невозможно существование качеств, присущих власти и разным союзам...

Скорее всего, было бы лучше, если бы государство создавало Союзы читателей, которые отдавали бы свое предпочтение тем или иным литературным явлениям - в мире, стране, регионе.

А пока самоорганизованная часть читателей журнала "Байкал" намерена создать свою электронную библиотеку, где читатели могли бы выбирать для чтения понравившееся им произведение или же публиковать его для более широкого обозрения...

9 мая: день скорби, памяти и славы

Эдуард Молчанов

 ПОЗЫВНЫЕ ВОЗДУШНОГО РАЗВЕДЧИКА

В документальной повести «Позывные воздушного разведчика», возвращающей нас к событиям Великой Отечественной войны, рассказывается о летчиках 99-го гвардейского Забайкальского полка 15-й воздушной армии. В центре повествования удивительная фронтовая судьба стрелка-радиста Надежды Александровны Журкиной, одной их четырех в стране женщин, которым история «предоставила возможность» стать полными кавалерами ордена Славы. В повести нашли отражение и фронтовые судьбы её боевых друзей – Героев Советского Союза Павла Хрусталёва, Ивана Злыденного, Дмитрия Никулина, Виктора Богуцкого, Анвара Гатаулина и других. Мы видим их в деле – её глазами, и её – глазами друзей. Они выполняли тяжелую фронтовую работу. Они были людьми трудной судьбы и своего горького времени.

Бывшему штурману-авиатору Л.В. Печёнкину удалось собрать документальный материал, но завершить работу не довелось. После его кончины дальнейшая работа над повестью была выполнена Эдуардом Молчановым, заведующим журнальной редакцией Академиздатцентра «Наука» РАН. Несколько фрагментов повести в его литературной обработке мы предлагаем

читателям журнала.

«ПОД ГВАРДЕЙСКОЕ ЗНАМЯ – СМИРНО!»

– Эй, забайкальцы, – слышен в казарме чей-то взволнованный голос, – в штабе получена радиограмма: полку присвоено гвардейское звание. Ур-ра!

Мы гвардейцы! Еще вчера полк наш 32-й стал теперь 99-м гвардейским Забайкальским – вот как! Завтра утром перед строем прочитают приказ Верховного Главнокомандующего. А через несколько дней гвардейское Знамя получим.

Разговоры о том, что подано ходатайство о присвоении гвардейского звания Забайкальскому отдельному разведывательному полку, ходили давно. Ветераны недаром считали, что полк вполне заслужил такую честь. Его «родословная» велась с 1931 года, начало было положено отдельной авиаэскадрильей, развернутой позднее в бригаду скоростных бомбардировщиков. Официально полк стал 32-м бомбардировочным в 1938 году, базировался в Забайкалье. Там и получил наименование «Забайкальский». Немало летчиков и штурманов этого полка сражались в Испании и Китае. А потом забайкальцы достойно проявили себя в боях с японскими самураями на Халхин-Голе. О ратном подвиге летчиков, сражавшихся в небе Монголии, повествуют многие страницы романа Константина Симонова «Товарищи по оружию». А в ноябре 1942 года полк стал разведывательным.

…После вторжения немецких войск полк перебросили из Забайкалья на Юго-Западный фронт. За два месяца летчики уничтожили более 130 фашистских танков, 30 самолетов. Эта запись уместилась в одной строчке истории полка, но она говорит о многом, потому что год шел тогда 1941-й... Обо всем этом Надежда Журкина, ставшая единственной в своем роде «гусар-девицей» среди летного состава полка, узнала еще на одном из первых политзанятий, которое проводил будущий Герой Советского Союза штурман Иван Злыденный.

Прошло две недели, и личный состав полка был построен на краю летного поля. Из соседней стрелковой дивизии прибыл духовой оркестр. Полеты в этот день были отменены.

Настроение праздничное. Эскадрильи и звенья построились по порядку номеров, как бывало до войны на строевом смотре, в четыре шеренги: впереди – командир экипажа, в затылок ему штурман, далее стрелок-радист и механик.

Поглядывая на часы, бросая взгляды на небо, командир полка майор Щенников о чем-то переговаривается со своим заместителем капитаном Журавлевым. Ожидание напряженное и праздничное.

Рокот моторов. В небе появился двухмоторный Ли-2 в сопровождении истребителей. Прибыли член военного совета 15-й воздушной армии полковник Сухачев, командир 284-й бомбардировочной дивизии, в состав которой входил их разведывательный полк, полковник Тушин и начальник политотдела дивизии майор Калинин.

– По-олк, смир-рна-а! Р-равне-е-ние – на се-редину-у! – раздалась команда.

Оркестр грянул марш, и командир полка, молодцевато повернувшись, шагнул навстречу прилетевшим. Последовали рапорт, приветствие, короткая речь перед строем полковника Сухачева. Он сообщил о количестве совершенных в полку вылетов, обнаруженных разведкой вражеских эшелонов, танков и иной боевой техники, отметил, сколько восстановлено поврежденных при выполнении боевых задач самолетов, призвал помнить о погибших и мстить врагу.

А потом он взял из рук офицера расчехленное гвардейское Знамя, поцеловал его и передал командиру полка. Тот снял фуражку, преклонил колено и тоже прикоснулся губами к краю алого со знаком гвардии бархатного полотнища. Прозвучала гвардейская клятва.

Надя, стоя в притихшем строю, почувствовала: это ее боевая семья, все лучшее для нее сейчас в этом полку, на этом неказистом полевом аэродроме. Кончится война. Минуют десятилетия. И те из них, кто уцелеет, придут в Центральный музей Вооруженных Сил взглянуть на боевую реликвию. Они приведут с собой своих детей, а может быть, и внуков и скажут: «Запомните и передайте своим детям и внукам – вот под этим боевым стягом мы отстояли для вас светлую мирную жизнь!».

В тени деревьев после торжественной церемонии поставлены слаженные из досок столы. Звеньями и экипажами расположились на праздничный обед

офицеры, сержанты, солдаты... А потом – концерт полковой художественной самодеятельности и даже танцы.

Во время танцев к Журкиной подошел полковник Сухачев и, улыбаясь, первым отдал честь.

– Ну, здравствуй, Надежда. Добилась-таки своего. Ушла из штабных радисток. Слышал, летаешь в разведку. Поздравляю! А теперь, я думаю, штурман твоего экипажа сибиряк Павел Хрусталев не вызовет меня на дуэль, если я приглашу тебя на вальс?

«ПОДХОЖУ К ЖИЗДРЕ, ФОТОГРАФИРУЮ!»

С началом Курской битвы перед 99-м гвардейским Забайкальским разведывательным авиаполком была поставлена задача: на подступах к линии фронта вскрывать сосредоточение резервов живой силы и техники врага, действующие аэродромы, склады боеприпасов и горючего.

В этот напряженный период случилось так, что Журкину отправили в очередной полет на самолете, командиром которого был лейтенант Виктор Манов, штурманом Иван Злыденный. На счету ветерана полка Ивана Злыденного свыше ста боевых вылетов. И каких вылетов! Месяц назад он был представлен к званию Героя Советского Союза.

А летчик Манов в полку всего год. Он говорун, не прочь добрым словом вспомнить родные места, не всегда, впрочем, кстати: «А у нас речка Черемша, так вы знаете, сколько в ней рыбы?.. А пиво у нас варят «Жигулевское», так оно славилось еще до революции...».

Открытая доверчивая улыбка на добром юном лице, ровный мелодичный голос сделали Виктора Манова любимцем полка. Узнают его издали по гибкой и стройной фигуре, молодцеватой походке. Теперь экипажу под его командованием поставили задачу: разведать железнодорожную станцию Зикеево, что в 160 километрах за линией фронта, и городок Жиздра, неподалеку от нее.

Полету предшествовало донесение партизан, что в этом районе немцы сосредоточили технику, продвигаются к фронту ночами, а днем скрываются в придорожных лесах. Кроме того, дешифровщики полагали, что замеченный у Жиздры вражеский аэродром ложный, а настоящий находится где-то в другом районе. Следовало обнаружить, где базируется недавно прибывший полк, оснащенный новыми истребителями «Фокке-Вульф-190А». Начальник разведки экипаж предупредил: «Предполагаем, в районе Дятьково засекречен полк отборных асов Германии».

Фотолаборанты с командиром взвода фотослужбы лейтенантом Зубовым установили на люковые фотоаппараты кассеты с пленкой. За пять минут до запуска моторов экипаж облачился в меховые комбинезоны и унты.

– Ты готова? – подошел Манов, бегло осмотрев комбинезон Надежды. – Как себя чувствуешь? Зря все же вы с Иваном свитеры не надели...

– Ну что ты, Витенька, не замерзнем и так! Я ведь родилась в медвежьем краю...

– Ну-ну... А там ведь в любое время зима! – указал Манов в небо. –Учти, тебе придется два часа стоять на морозе и сильном обдуве... И как же я раньше-то тебя за свитером не отослал?

– Не надо, Витя! Помоги-ка лучше парашют надеть.

... Кислородные маски надели сразу же после набора пяти тысяч метров.

Впервые оказавшись на этой потолочной для «пешки» высоте, Надя поверх перчаток надела висевшие на шнурке через шею большие меховые рукавицы.

Чувствуя, как начинает проникать холод, теперь пожалела, что не надела полученный на складе шерстяной свитер.

– Наблюдай за воздухом из кабины! – приказал Манов.

– Наденька, передавай: десять ноль восемь, переходим передовую! – скомандовал Злыденный. – Виктор, курс двести семьдесят!

Отстучав ключом, Журкина посмотрела через верхний люк на промозглое ледяное небо. Солнце совсем не греет и кажется более тусклым, чем с земли.

Крылья у самолета заиндевели. Холод пробирает до костей, кабина тесная. Тогда, сидя между блистерами и поглядывая поочередно в них, начала сжимать локтями бока, шевелить плечами, пальцами рук и ног.

– Надя, передавай: находимся над Зикеево. Три состава по тридцать цистерн, головой на Сухиничи. Со стороны Брянска подходит еще состав, сорок вагонов, предполагаю, с боеприпасами. Фотографирую...

Как не хочется снимать варежку, но надо! И Надя положила замерзшие пальцы на телеграфный ключ... Кажется, всего на мгновение прервала наблюдение за воздухом, а как глянула в левый блистер – так и обмерла: два «фоккера» догоняют, вот-вот откроют огонь.

– Ребята! Нас атакуют с хвоста! – закричала она, приникая к пулемету. Почувствовала задрожавший в ее руках пулемет, услышала его грохот и увидела выпущенную навстречу фашисту огненную трассу, прошедшую ниже цели.

– Спокойней, не нервничай! – услышала голос штурмана. – До них еще с километр. Я держу их на прицеле, а ты заканчивай передачу – успеешь... Не торопись...

– Все, передала! – доложила она, снова берясь за пулемет. Но «фоккеры» уже вошли в мертвую для ее пулемета зону.

– Иван, они в мертвой зоне!

– Вижу, Наденька, вижу. Толковые! Витек, пора! Возьми-ка вправо, открой-ка ведущего мне...

Злыденный ударил по ведущему длинной очередью. Прошло мгновение, и заработал пулемет Журкиной. Но истребитель тут же нырнул. Журкина успела заметить верх крыльев с черными крестами в желтой окантовке, сгорбившуюся в кабине фигуру летчика.

Пулемет Злыденного нацелен на ведомого, трассы почти совмещаются с кабиной врага. Но вот и тот открыл по ним огонь залпом, враз из двух пушек и двух пулеметов.

Манов резко увернул в сторону от шквального огня. На очередное прицеливание у фашистского летчика уже не осталось времени. Он понял: под губительным огнем двух пулеметов прицелиться вторично – слишком большой риск. Чтобы не испытывать судьбу, нырнул резко вниз.

– Надя, согрелась? – спросил Злыденный. – Ты хоть успела радиограмму передать?

– Передала. Жарко мне стало!

– Как же ты просмотрела их? Я фотосъемкой занялся, а ты ротозейство допустила. Где они сейчас? Видишь их?

– Нет! Как ушли вниз – сразу пропали. Ведущий зигзагами уходил.

– В какую сторону?

– Не знаю. Ориентировку потеряла...

– Надюша, не спускай с неба глаз! Им смена должна быть. А ты, Витя, заходи к Жиздре с севера. Надя, передавай: десять тридцать четыре, атакованы над Зикеево парой новеньких – атака отбита. Десять тридцать восемь, подхожу к Жиздре, фотографирую! На южной окраине скопление до семидесяти автомашин с грузом...

Работая ключом, Журкина обратила внимание на черно-красные бутоны, появляющиеся в воздухе. Постепенно они разрастались в шарообразные облачка.

– В районе кирпичного завода крупнокалиберная зенитная батарея, – продолжал диктовать Злыденный.

А огненные бутоны все ближе и ближе, образуют вытянутую гирлянду.

Самолет вдруг резко тряхнуло и совсем близко от правого борта возникло несколько одновременно разрастающихся клубов дыма.

– Передавай: на реке Жиздра, возле железнодорожного моста, на понтонах крупнокалиберная передвижная зенитная батарея, фотографирую...

Работая ключом и наблюдая за воздухом то через правый, то через левый блистер, она отмечает разрывы зенитных снарядов, еще в полной мере не ощутив опасности. Манов замотал «пешку» из стороны в сторону, начал разворот...

– Вот он, их аэродром! Между Дятьково и рекой! Видишь, штурман, пара взлетает?! - закричал радостно Манов, прекратив противозенитный маневр.

– Вижу, Витек, теперь вижу! Доверни-ка, щелкаю на пленочку! Надежда, передавай: между Дятьково и рекой Болвой аэродром. Вправо чуток! Таак держать! Прошлись, как в кино. Готово! Разворачивай на курс девяносто пять, топаем домой! – отозвался штурман.

Через левый блистер она увидела идущих вдогон перехватчиков.

– Командир, взлетели четыре маленьких!

– Вижу, Надежда! Вряд ли нас догонят, – с веселой злостью крикнул тот.

«НЕЗАЧЕМ ТЕБЕ ЛЕЗТЬ В ЭТО ПЕКЛО!»

В ночь с 3-го на 4-е августа 1943 года войска Брянского фронта ворвались в пригороды Орла. Начались уличные бои. От воздушных разведчиков потребовали установить, в каких районах идут бои, откуда враг подтягивает резервы, где сосредоточена у него боевая техника.

После обсуждения и поиска лучших вариантов командир полка принял решение послать на разведку сразу несколько экипажей. Одни полетят на разведку окраин города, всех подходящих к нему шоссейных и железных дорог, другие возьмут под наблюдение квадраты кварталов. В самое пекло решили послать более опытный экипаж, и выбор пал на гвардии старшего лейтенанта Тихона Берестова.

…На стоянку они пришли за час до вылета. Штурман Павел Хрусталев и стрелок-радист Надежда Журкина проверили пулеметы, протерли изнутри и снаружи остекление кабин. По рации Надя связалась с КП армии и порадовались тому, что связь будет держать со своей подругой радисткой Ниной Сяминой. Хотя они и обменялись только телеграфными сигналами, Надя сразу же по почерку работы узнала Нину, как и та ее. Хрусталеву и Берестову вручили фотосхемы с названиями улиц, церквей, промышленных предприятий

и других характерных ориентиров. Надя же получила волну и позывные для прямой связи с КП армии.

Как всегда перед вылетом на боевое задание, командир экипажа Берестов улегся под крылом на чехлы и начал изучать вложенную в планшет поверх карты фотосхему Орла. А штурман Павел Хрусталев присел на длинный ящик с техническим имуществом. Тихонько насвистывая «Землянку», он в задумчивости водил карандашом по целлофану планшета, сквозь который хорошо просматривается фотосхема Орла.

Понимает и Надя риск необычного задания. Чтобы не мешать думать командиру и штурману, она дважды обошла вокруг самолета, присела на баллон со сжатым воздухом.

Хрусталев оторвался от дела, взглянул на Надю, тронул ее за худенькое плечо.

– Вот что, гвардии сержант! Тебя сегодня лететь нельзя. Ну, честное слово – нельзя! Еще не поздно, прошу тебя, уступи место другому! Никто тебя не осудит. Почему ты упрямишься?

– Паша…

– Да пойми же, есть такие задания, которые обязаны выполнять только мужчины. Незачем тебе лезть в это пекло!

– Прекрати, Паша, меня уговаривать! Прекрати!

Подошел Виктор Богуцкий, командир экипажа, которому вылетать следом за ними на Орел, устало опустился на ящик возле Нади.

– Упорно настаиваешь на своем?

– Ребята, прошу вас – перестаньте! Больше ни слова!

– Эх Надя, Надя… Не я командую вашей эскадрильей, а то бы обошлись и без тебя…

В глубине души Наде приятно внимание Виктора. Но разве ее переубедишь? Она сегодня проявила характер, когда узнала о том, что вместо нее на задание назначен другой человек. Она дошла до самого командира полка и добилась своего.

Передовую они перешли спокойно, на высоте 5000 метров. Орел обозначил себя километров за тридцать сплошным облаком нависшего краснобурого дыма; расплываясь в небе, дымный полог заслонил солнце. Круто спустились на нужную высоту. Внизу промелькнули железнодорожный путь и шоссейка с потоком автомашин, свинцовые воды Оки. Самолет сделал крутой разворот, пошел под нижней кромкой клубившегося дыма.

– Надя, передавай: девять пятнадцать, подошли к Орлу. В районе завода крупнокалиберная зенитная батарея, сильный пожар, боя не вижу… – раздался в наушниках голос Павла. – Передала? А теперь немедля в кабинку, закрой все люки, надень кислородную маску и не высовывайся!

Запахло дымом. Самолет сильно тряхнуло. Надев кислородную маску, она сжалась в комок, поглядывая через блистеры то влево, то вправо. В кабине стало жарко и душно.

– Надя, передавай: станция разрушена, пути разворочены, вокзал горит. На привокзальной площади бой.

… И тут началось что-то невообразимое: самолет то подбрасывало куда-то вверх, то швыряло в сторону, то чуть не ставило на дыбы. Надя даже услышала, как где-то за ее спиной с резким треском начали лопаться заклепки. По плоскостям и фюзеляжу с хрустом защелкали осколки и пули. К тому же она ничего не может понять – маска плотно прилегает к лицу, а дым с каждым вдохом проникает в горло.

– Командир, стань в круг! Ни черта не могу сориентироваться и рассмотреть! – крикнул Хрусталев. – Придется лезть в нос…

– Туда не хватит кислородного шланга, – спокойно сказал Берестов. – Да и опаснее там…

– А, дьявол с этой маской!

Надя догадалась, что Павел решил сбросить кислородную маску, чтобы залезть в нос кабины и там, лежа на полу, наблюдать через остекление за землей. Она никак не поймет, почему вдруг к ней в маску вместе с воздухом и кислородом поступает дым. Дотянувшись до кислородного баллона, начала ощупывать его и почувствовала, как палец провалился в баллон через рваное, с острыми краями отверстие. Маска теперь бесполезна.

– Передавай, Надежда! В районе лесопильного завода бой… – Павел, кашляя взахлеб, с шумом втянул воздух и продолжал: – у станции Семинарская до двадцати вражеских танков, скопление пехоты… Со стороны Кром в город входят пятнадцать вражеских танков и до шестидесяти автомашин с живой силой… Тиша, разворот, курс на север! Держи вдоль правого берега. Надя, передавай… Все мосты через Оку взорваны… Бой на восточном берегу.

Очередной приступ удушья и кашля прервал голос Хрусталева. Кашляет и Надя, вцепившись левой рукой во что-то сбоку и не снимая с телеграфного ключа правой руки. Дым разъедает горло и легкие. Слезятся глаза. А тут еще самолет, как в гигантской молотилке… Комбинезон прилип к мокрому телу.

Из-под шлемофона по лбу, шее и вискам струйками течет пот. То и дело крылатый разведчик врывается в облака дыма, снова выскакивает в просветы, и

тогда где-то рядом начинают рваться зенитные снаряды, трещит разрываемая

осколками дюралевая обшивка…

– … Надя… передавай… кирпичный завод… Занят нашими… В районе …старой к-крепости и улицы Пушкинской бой…

И тут словно кто-то ударил кувалдой по борту. Самолет повернуло в правую сторону, затрясло и задергало…

– Паша, вылезай, кажется, прилетели! – крикнул в отчаянии Берестов.

– Что стряслось? – спросил тот.

– Тягу руля поворота срезало!

– Надя, ты жива? – крикнул Павел.

– Жива, Паша, вас слышу!

– Прыгай немедля! Слышишь меня? Высота еще позволяет, это последний шанс!!! Прыга-ай!!!

– А вы?

– Поздно нам надеяться на парашюты! – как-то необычно спокойно вдруг сказал Берестов. – Высота двести и внизу немцы! Надя, ты слышишь меня?

– Слышу, командир!

– Прыгай!

– Нет!

– Передавай открытым текстом и голосом, чтобы слышали все: задание выполнили. Самолет неуправляем. Падаем! Прощайте! Умираем за Родину! Отомстите за нас!

Переключив рацию и повторяя голосом диктуемое Берестовым, она почувствовала, как что-то толкает ее в сапог. Развернувшись, увидела пульсирующий рваный, с острыми зубцами конец перебитой в ее кабине тяги-трубы руля поворота. А вот и другой конец…

– Ребята!!! Нашла!!! Командир, повреждение нашла! Соединяю!!! – закричала она, только теперь осознав грозившую опасность. Каким-то чудом ей удалось свести обе половины перебитой тяги; рваные края пульсирующей развороченной трубы, как зубья пилы, зацепились друг за друга. Не отдавая себе отчета, Журкина до боли в руках вцепилась в края трубы, плотно прижала их друг к другу. Почувствовав пружинящее сопротивление в педалях, Берестов потянул штурвал на себя. А в наушниках непрерывный крик Нины Сяминой:

– …Наденька! Милая! Держись!

Задыхаясь в дыму и обливаясь потом, она навалилась и мертвой хваткой держала сведенные концы тяги. В голове одна неотступная мысль: «Удержать! Удержать! Удержать!» А в эфире вдруг зазвучал твердый мужской голос: – Синица Шестнадцать, я Копер Один! Отвечай! Я Копер Один! Отвечай, Синица Шестнадцать… Всё, товарищи… Связи нет… почтим память…

В наушниках раздался щелчок – и все стихло. Мышцы рук ее словно окостенели.

…Разрубая верхушки деревьев, истерзанный самолет плюхнулся на землю далеко от посадочного знака. Прокатился в противоположный конец аэродрома и уткнулся замершими винтами в кусты.

Полковой врач разжал ее закостеневшие пальцы на краях сведенной воедино трубы и помог осторожно вынести из изрешеченной кабины. Искусанные в кровь, ссохшиеся губы шептали: «Удержать! Удержать! Удержать!».

«А ТЫ НАС СЕГОДНЯ СПАСЛА!»

Стелется под ногами поземка. Ветер острый, колючий, дует с Балтики.

Небо обложено тучами. Подмораживает изрядно. В толстых меховых комбинезонах и унтах шагается тяжело.

С кем бы она ни летала на боевые задания, в какие бы переплеты ни попадала, экипажи эти с аэрофотосъемки возвращались на свой аэродром не с пустыми руками. Ей не надо повторять одно и то же при передаче на землю боевых донесений, она действует хладнокровно и расчетливо, если приходится отражать атаку врага. Пилот Виктор Манов и штурман Александр Гуляев, к которым направили Надежду Журкину для выполнения очередного задания, встретили ее радушно.

…Экипажу Виктора Манова выпало разведать участок вражеской обороны западнее города Салдуса общим протяжением пятьдесят километров. Подошло время вылета. Запустили моторы, взлетели. В двадцати километрах от передовой увидели пристраивающуюся к ним пару выделенных для сопровождения истребителей. Нижняя кромка облачности была в пределах пятиста метров, и видимость никудышная: где-то два-три километра, а дальше все в тумане. С одной стороны, это и хорошо – усложняет ведение прицельного огня для вражеских зенитчиков, но, с другой, попробуй-ка при такой ограниченной видимости шестью заходами без огрехов заснять площадь шириной

в пять километров и протяжением в пятьдесят. Истребители сопровождения вынуждены прижиматься к разведчику, чтобы не потерять его из поля видимости, а это ограничивает их в маневре…

– Надежда, передавай: одиннадцать двадцать шесть, приступаю к выполнению задания! – скомандовал штурман.

Самолет лег на боевой курс.

Работая ключом, Надя взглянула за борт. Внизу зигзагами тянутся полузасыпанные снегом траншеи, просматриваются замаскированные блиндажи.

Под маскировочными сетями полевые кухни, ходы сообщения… Тут сразу и не разберешь – свои или чужие. Пара сопровождающих идет следом в пределах видимости, то сближаясь друг с другом, то расходясь в стороны.

Первый проход завершили спокойно, если не считать нескольких выпущенных по ним пулеметных трасс. На следующем самолет начало встряхивать от взрывов зенитных снарядов. Появились на встречном курсе два «фоккера».

Под ним одновременно ударили залповым огнем оба наших истребителя ЛА-5, и немцы тут же ушли в облака.

– Саша! На хвосте пират! – крикнула Журкина, заметив пристраивающийся перехватчик. Окрашен он в белый матовый цвет и на удалении в триста метров почти неразличим на фоне серой облачности.

Она первой выпустила длинную очередь, и тут же заработал пулемет штурмана Гуляева. Вражеский самолет растворился в наплывах серых облаков.

– Ух, кажется, пронесло! И откуда он только взялся? – выдохнула Надежда.

– Будь внимательней! – проворчал Гуляев. – Доверни-ка, Витек, чуток вправо! Хорошо! Так держать! Этот перехватчик – хитрая бестия! Ишь, как ловко хотел пристроиться! Эмблема какая-то, кажись, на борту! Не заметила, что там у него намалевано?

– Вроде щит и птичья лапа… Раньше такого не замечала.

– Вероятней всего, это его родовой герб… Виктор, еще чуток вправо! Хорош!.. Значит, недавно он тут появился. Теперь ухо востро держи: что, если он не один?...

Машину сильно тряхнуло. Немецкие зенитчики торопятся поразить самолет, пока он находится в зоне их видимости. Однако попробуй-ка попади в самолет, летящий низко со скоростью свыше ста метров в секунду! Зона огня осталась позади.

И тут вынырнула из облаков пара «фоккеров». Истребители сопровождения рванули в ту сторону. Надя лишь на секунду проводила их взглядом и снова увидела пристраивающийся им в хвост белый перехватчик врага.

– Саша! Он снова в хвосте! – предупредила она, припадая к пулемету и выпуская по преследователю несколько длинных очередей.

Гуляев вел огонь короткими очередями. Гитлеровский ас с разворотом нырнул к земле, растворился, как привидение. Обычно перехватчики открывают огонь из своих пушек и пулеметов с пятиста метров. В чем же дело?

Забавляется, играет на нервах?

– «Стрела» – пять, я «Сирень» – шесть! Вас отвлекают! Мы уже дважды атакованы. Будьте внимательней! – услышала Надя в наушниках беспокойный голос.

– «Сирень» – шеcть, я «Стрела» – пять! Понял вас. Работайте спокойно», – басовито ответил ведущий пары прикрытия.

На четвертом заходе из облаков снова вынырнула та же пара перехватчиков и так близко, что Надежда увидела сквозь стекло головы летчиков. Они, вероятно, и сами не ожидали такой близкой встречи с разведчиком, начали с большим доворотом маневр для прицеливания. Журкиной первой удалось выпустить по ведущему длинную очередь. Загрохотал вслед и пулемет штурмана, и сразу же она перенесла огонь на ведомого. Ведущий тут же нырнул в облака. Качнув крыльями, ведомый как-то неестественно встал на дыбы, развернулся и со снижением потянул в тыл своих войск.

– Саша, ты заметил? Мы, кажется, подбили его! – обрадовалась Надежда и тут снова увидела заходящего в хвост «ангела смерти». Она выпустила три длинные очереди. За ее спиной загрохотал пулемет Гуляева. Фашист снова нырнул.

Манов не выдержал:

– «Стрела» – пять, я «Сирень» – шесть! Неужели пирата не видите?

– Вижу, «Сирень» – шесть! Он так держится, что вместе с ним и вас могу сбить. А вы прищучили одного. Это я говорю, Алексей Рязанов!

Командира эскадрильи 4-го истребительного полка Героя Советского Союза Алексея Константиновича Рязанова в 15-й воздушной армии знали все.

Мастер воздушного боя, он прославился еще в небе Сталинграда.

– Идем на последний проход! – скомандовал Гуляев бодрым голосом. – Продержаться бы нам еще шесть минут.

– А что, Саша, случилось? – забеспокоилась Надя.

– У меня патроны кончились. А как у тебя?

– И у меня на исходе, – доложила она после осмотра.

– Как же вы так? – беспокойно спросил Манов.

– Ни одного! – подтвердил Гуляев.

– «Стрела» – пять, я «Сирень» – шесть! Держитесь поближе ко мне! Последний проход. Прикрывайте! Вы меня поняли? – снова связался с Рязановым командир экипажа.

– «Сирень» – шесть, все понял! Работай спокойно! – откликнулся Рязанов.

Надя увидела, как сопровождающие перестроились так, что один идет над ними в пятистах метрах, а другой снизился, отстав на такое же удаление.

– Ну что ж, Надежда, поздравляю с очередной победой! – проговорил Манов.

– С какой? – не поняла она.

– С подбитым пиратом. Наши сопровождающие подтвердят.

– Спасибо. Но мы стреляли по нему вместе с Сашей!

– Неправда. Мы стреляли с тобой по ведущему, а по ведомому ты стреляла одна. Значит, этот был твой! – подал голос Гуляев.

– Все. Виктор! Разворот и домой! Курс сто сорок! Помаши крылышками нашим друзьям.

Развернулись. Осталась позади передовая. Истребители Алексея Рязанова ушли в сторону своего аэродрома. Надя посмотрела за борт: внизу хорошо видны на белом фоне дороги, колонны автомашин, орудия на конной и механической тяге, тихие хутора в перелесках.

Она подняла глаза, и ее словно пронзило током: самолет-призрак снова маячит в каких-то трехстах метрах позади.

– Ребята, он снова в хвосте!

Манов резко бросил самолет в сторону, потом в крутое пикирование и выровнял почти у самой земли. Преследователь повторил в точности тот же маневр. Журкина стиснула рукоять пулемета, глядя через прицел.

– Кажется, отлетались... – сквозь зубы выдавил Манов, ведя самолет зигзагами над землей.

– Уходи в облака! – закричал Гуляев. – Надя, ну что ты медлишь, стреляй!

Она чувствует, как по спине потекли струйки холодного пота. Сквозь сетку прицела различима обтянутая шлемофоном голова немецкого летчика. Манов повел самолет к спасительным облакам. Повторяя за ним каждый маневр, немец подошел уже на сто метров, почти на семьдесят...

«Ну что же он не стреляет? – думалось ей. – У нас нет патронов, решил расстрелять в упор? Сколько же до него остается?»

– Надя! Стреляй! Не тяни! – кричал Гуляев, поняв, что фашист вот-вот откроет губительный огонь.

И тут она с силой надавила пальцем на спуск. Пулемет в ее руках дернулся, выпустил короткую очередь и замолк. Спасительная облачная пелена обволакивала воздушный разведчик.

Через двадцать минут они решились выйти из облаков и благополучно приземлились на своем аэродроме. Когда зарулили на стоянку, Журкина никак не могла расстегнуть ремни парашюта, спасибо, техник помог. Манов и Гуляев отправились на КП докладывать о выполнении боевого задания, а она побрела к своей землянке.

Часа через два за нею зашли:

– Вставай, Надежда, нас срочно вызывают.

– Что случилось? – не поняла она, протирая глаза.

– Давай-давай, пошевеливайся!

– Фотографии не получились?

– Да нет, фотографии отличные!

Виктор Манов достал из внутреннего кармана свою фотографию и протянул ее Наде. Она взглянула, а потом прочла на обороте: «Нашему ангелу-хранителю, бесстрашной и милой фронтовой подруге Наде Журкиной на память от летчика Виктора Манова».

– Спасибо, Витенька! В честь чего?

– А в честь того, что ты нас сегодня спасла! Прибирай поскорее волосы и пойдем, нас ждут...

У штабной землянки они заметили незнакомую автомашину-вездеход.

Смахнув друг с друга снег, шагнули к двери. Навстречу им вышел помощник начальника штаба.

– Командир у себя? - спросил его Манов.

– У себя.

– А кто прибыл? – указал Манов на вездеход.

– Командующий 22-й армией генерал-лейтенант Коротков.

Виктор Манов постучал в дверь и первым шагнул за порог. Гуляев и Надя двинулись следом и увидели за столом командира полка и незнакомого общевойскового генерала. За соседним столом расположился начальник штаба.

– Товарищ гвардии подполковник, экипаж гвардии лейтенанта Манова прибыл по вашему приказанию! – отрапортовал Виктор.

– Хорошо, что прибыл... – неопределенно кивнул Щенников и посмотрел на сидящего у стола гостя. В руках у генерала в подстаканнике с граненым стаканом горячий чай. Землянка освещена двумя электрическими лампочками.

– Ну так что ж, соколики, рассказывайте! – приказал командир полка, поняв, что гость предпочитает позицию наблюдателя.

– О чем, товарищ гвардии подполковник? – не понял Манов.

– О том, как сбили самолет.

– Товарищ гвардии подполковник, я уже докладывал сразу же после выполнения задания! И сопровождающие нас истребители могут подтвердить.

– Речь о другом, он сбит над нашей территорией! – неожиданно возразил генерал.

Журкина похолодела. Мелькнула мысль: может быть, заблудился наш истребитель, а они толком не разобрались... Хотел, чтоб они привели его на аэродром? Но ведь она почти и не стреляла по нему! В последний момент выпустила очередь для острастки – так ведь вряд ли попала.

– Никак нет, товарищ генерал, того, что пристраивался на нашей территории, мы не могли сбить! Он сам отстал от нас, я уже докладывал командиру полка, – ответил командир экипажа.

Лицо генерала бесстрастно. Он внимательно разглядывает разложенные на столе аэрофотоснимки. Кажется, что и не слушает.

«Ну конечно же, сбили где-нибудь своего и вот теперь ищут виновного!

Иначе бы генерал не приехал. А если кто-то действительно сбил своего, за это же трибунал!» – думалось ей.

– А ты что скажешь нам, гвардии лейтенант Гуляев? – обратился командир полка к штурману, выходя из-за стола.

– Ничего не могу добавить к тому, что сказал командир экипажа! – твердо ответил тот.

– Покажи-ка на карте, в каком месте на нашей территории к вам пристал чужак и где вы ушли от него?

Они приблизились к висевшей на стене карте района полетов, Гуляев обвел на ней какие-то две точки.

Командир полка посмотрел на генерала, кивнул:

– Все правильно. Другого там в это время не заметили...

Журкина почувствовала, что ловушка захлопнулась. Она поняла, что тот самолет был действительно сбит ее короткой очередью. По логике этого не должно быть! И все же точное попадание... Теперь что же будет с экипажем, если это был свой?

– Так... Стало быть, нечего добавить к тому, что сказал Манов? А кто все же стрелял по этому, который преследовал вас на нашей территории?

– Никто не стрелял, товарищ гвардии подполковник! – твердо ответил Гуляев.

– Ишь ты, “никто”?! Не сам же он свалился на землю! Почему вы, товарищ Гуляев, так уверенно отвечаете за весь экипаж? Вы лично по нему стреляли?

– Никак нет.

– Почему?

– У меня к этому времени был израсходован весь боекомплект!

Журкина почувствовала, что командиру полка не нравится ответ Гуляева.

Надо отражать атаку, а не рассматривать атакующего. Что подумает о них генерал?

– Ясно. Может быть, гвардии старшина Журкина, вы сбили его? – повернулся он к побледневшей Наде.

– Не могла, товарищ гвардии подполковник …

– И вы по нему не стреляли?

– Стреляла… Но так – для острастки… Оставалось, наверное, с десяток

патронов…

– В люковом или в ШКАСе?

– В ШКАСе.

– Хм… Начинает слегка проясняться! И на какой же дистанции вы открыли огонь?

У Нади перехватило дыхание. «Все, отлеталась!» – мелькнула страшная мысль. Она задержалась с ответом.

Генерал укоризненно приподнял брови, поставил на стол стакан, поднялся и подошел к ним.

– Удивляют эти летчики! Ну и ну!!! – он вдруг обнял Надю за плечи. – Не плачь, дочка! Ведь ты сбила его!

В разговор снова вступил командир полка:

– Познакомьтесь, товарищи, это командующий 22-й армией генерал-лейтенант Геннадий Петрович Коротков!.. Гвардии старшина Журкина, этим визитом мы обязаны вам.

А генерал гладит Надю по голове, успокаивает:

– Отлично, милая! Да знаешь ли ты, кого сбила? Такого фашиста, за которого тебе от всех нас низкий поклон! Я ведь в это время был на командном пункте, произошло все на моих глазах! Он действительно гнался за вами, висел на хвосте. Подумалось, вот-вот накроет он вас. И тут вдруг вроде треснуло что-то, вы – в облака, а он через крыло и к земле! Глядим, вываливается из кабины, раскрыл парашют и приземляется поблизости. Сам я его и допрашивал.

Полковник, известный ас Германии. Гитлер лично вручал ему звезду Большого Креста и Рыцарский крест с бриллиантами! Вот я и приехал специально сюда, чтоб взглянуть на тебя!

Улыбаясь, генерал достал из кармана портсигар, щелкнул крышкой и про-

тянул удивленным Манову и Гуляеву:

– Закуривайте, товарищи! Д-да-а, подарочек от тебя, гвардии старшина, мы получили отменный! Многое знает этот барон. Из штаба фронта тут же прислали за ним самолет…

– А почему, товарищ генерал, вы считаете, что сбила я? – спросила Журкина.

– Да этот кавалер Рыцарского креста сам рассказал, когда я его допрашивал. У него это был юбилейный, сотый бой, вы сотыми должны были стать на его боевом счету, и вдруг – такая осечка, переоценил он себя.

Генерал отступил, снова окинул их взглядом:

– За отличные фотоснимки, за мужество и отвагу, проявленные при выполнении чрезвычайно важного боевого задания, за ценного языка экипажу объявляю благодарность! Командира и штурмана, товарищ гвардии подполковник, прошу представить к ордену Красной Звезды. А гвардии старшину Журкину отметим особо. Что скажете, товарищ гвардии подполковник?

– Надо подумать, товарищ генерал… – согласился командир полка.

Генерал-лейтенант Коротков снова подошел к Наде, помедлил и произнес:

– О-о, да у нее, как погляжу, кроме ордена Красной Звезды, два ордена Славы! Молодец, гвардии старшина! Давно воюете?

– Полтора года, товарищ генерал!

– Гвардии подполковник, среди летного состава в вашем полку есть еще женщины?

– Нет, товарищ генерал. На всю 15-ю воздушную армию она одна.

– А знаете что… В моей армии есть одна девушка – пулеметчица из 16-й Литовской дивизии, гвардии старшина Дануте Станилиене – полный кавалер ордена Славы. Так пусть же и в вашей 15-й воздушной армии будет такая героиня! Оформляйте на гвардии старшину Журкину необходимые документы.

Ваше ходатайство я поддержу, – закончил разговор генерал.

В тот же вечер, склонившись над бланком наградного листа, командир полка привел данные о том, как она совершила последние десять боевых вылетов после награждения орденом Славы II степени. Радиограммы с разведывательными сведениями об артиллерийских позициях, обнаруженных эшелонах, кораблях, баржах, автоколоннах, аэродромах врага были внушительными, так же, как и результаты фотосъемки. Описав последний полет, командир полка закончил ходатайство такими словами: «За отличное выполнение боевого задания, мужество и отвагу, проявленные в бою, за сбитый самолет противника представляю к правительственной награде – ордену Славы I степени Журкину Надежду Александровну».

СМЕРТИ ВОПРЕКИ

В журнале «История СССР», издававшемся Институтом истории Академии наук, в статье «Люди бессмертного подвига» сообщалось о героях-авиаторах, которые, подобно капитану Николаю Гастелло, направили свои поврежденные самолеты на танки, орудия и другую технику, на боевые позиции и живую силу противника. В числе их было названо имя Анвара Гатаулина. В

октябре 1944 года его экипаж выполнял задание в Латвии по фотографированию переднего края обороны противника… В районе городов Добеле-Ауце самолет был подбит зенитным огнем. Объятую пламенем крылатую машину летчик направил в расположение артиллерийских батарей врага.

В августе 1945 года А.Гатаулину было присвоено (посмертно, как значилось в Указе Президиума Верховного Совета СССР) звание Героя Советского Союза. Но герой остался жив. Бензобаки самолета взорвались раньше, чем машина достигла земли, пилота выбросило из кабины.

«… Как свидетельствуют документы, два члена геройского экипажа – летчики П.Хрусталев и Д.Никулин – погибли. На братском кладбище в городе Добеле установлен памятник Героям Советского Союза П.Хрусталеву и Д.Никулину. Мы чтим память тех, кто освобождал Латвию от фашистских захватчиков, и рады принять у себя дорогого гостя Анвара Гатаулина», – со-

общали в письме на родину героя городские власти.

В октябре 1944 года экипажи гвардейцев воздушной разведки 99-го Забайкальского авиаполка 15-й воздушной армии совершали полеты к Риге.

Командир экипажа Анвар Гатаулин получил новую, только что пригнанную с завода машину. В самолете еще не выветрился запах свежей краски. На боевое задание вылетел он со штурманом Павлом Хрусталевым. Предстояло сфотографировать Рижский порт. Их обстреляли зенитки кораблей и береговой обороны. Дважды пытались атаковать «мессеры». Вернулись без особых повреждений, разведсведения оказались ценными.

Следующий полет был еще более рискованным, командир полка решил заменить стрелка-радиста и отправил с ними вместо Надежды Журкиной начальника связи эскадрильи старшего лейтенанта Дмитрия Никулина. Надежду старались беречь. Герой Советского Союза Дмитрий Егорович Никулин был старше Анвара на 10 лет, до службы армейской работал колхозным бухгалтером. Его иногда и в полку шутки ради звали “бухгалтером”.

…Передовая на участке между латвийскими городами Добеле – Ауце встретила их плотным заградительным огнем. В работу немецких зенитчиков не вмешивалась наша наземная артиллерия: чтобы аэрофотоснимки были четкими, наземному командованию был отдан приказ на время прекратить артиллерийский огонь. Истребителей прикрытия им не выделили.

– Анвар! Первый заход начинаем, как условились. Разворот! – подал команду штурман Павел Хрусталев.

– Та-ак, хорошо. Еще чуток доверни влево… На боевом! Включаю фотоаппараты, – докладывает Хрусталев. – Дима, отстукивай: четырнадцать сорок три, приступил к выполнению задания.

– Передаю…

А самолет уже летит в сплошных разрывах зенитных снарядов, его швыряет из стороны в сторону. Расстояние между Добеле и Ауце почти сорок километров. “Пешка” пролетает их за 12-13 минут. Первыми двумя заходами приказано сфотографировать расположение своих войск, остальными четырьмя – оборону неприятеля. В общей сложности им отпущено на эти шесть заходов расчетного времени час двадцать минут. Риск огромен.

Яркая вспышка! Снаряд разорвался, казалось, у самого борта. Загудело в ушах, и Анвару показалось, что самолет словно столкнулся с чем-то в воздухе и начал переворачиваться вверх колесами. Штурвал вырвался из его рук. Анвар поймал его, с силой потянул на себя. Взглянув на левое крыло, он увидел там вместо мотора зловещий провал, в котором вибрируют, трепыхаются под напором тугой струи воздуха обрывки электропроводки, да за крылом стелется туманной полосой распыляемый бензин.

– Ребята, меня сильно ранило, – прохрипел в наушниках слабеющий голос Никулина.

– Потерпи, Дима, потерпи! Отработались мы, поворачиваем домой! – крикнул Анвар и скосил глаза на Хрусталева. Тот сидел побледневший. Анвар с трудом вывел самолет из хаотического падения, снова бросил взгляд на левую плоскость и увидел языки пламени. Он подал сектор газа до упора, и мотор взревел басовитой сиреной.

– Паша, что с тобой! – взглянул Анвар на Хрусталева.

– Разворачивай, горим! – отозвался тот, продолжая глядеть на приборную доску.

– Дима, как у тебя? – Ответа не было.

– Дима! Никулин! Потерпи, развернусь! До наших три километра!

Кабина быстро наполнялась дымом, по полу ползло к ногам жаркое пламя.

А самолет никак не разворачивался в нужном направлении, терял высоту, угрожая вот-вот свалиться в штопор.

Штурвал раскалился. Пламя мечется по кабине. В наушниках сплошной шум и треск. Жгучая боль вгрызается в руки и ноги Анвара.

– Дима, ты слышишь меня? Прыгай без промедления!

Но тот уже не мог ответить.

Анвар потянулся, ударил Павла по плечу.

– Паша, прыгай!

Штурман повернулся к правому борту, приподнялся и с силой рванул красную ручку аварийного сброса фонаря, толкнул его головой. Освежающая струя ветра ударила в лицо Анвару. Павел хлопнул его на прощание рукой по плечу, перевалился через край кабины и, объятый пламенем, исчез за бортом.

Анвар посмотрел вниз. Сердце пронзила боль. Хрусталев падал к земле огненным факелом.

– Теперь, очевидно, все! – выдохнул Анвар. Самолет падал, переворачива-

ясь с крыла на крыло.

Кажется, куда-то исчезла, притупилась боль в обожженных руках и ногах, почти не слышен рев мотора. Всем нутром он ощущает каждый метр падения к земле, и сердце, словно хронометр, отстукивает последние секунды. Он с силой потянул штурвал на себя, повернул его полубаранку влево и изо всех сил надавил правой ногой на педаль. Увидев впереди, на земле, враз выровнявшейся по горизонту, затянутые маскировочной сетью штабеля зеленых ящиков с артиллерийскими снарядами, он направил самолет к последней цели.

Это произошло 10 сентября 1944 года близ города Добеле.

…Перебинтованного, с трудом приходящего в сознание Анвара Гатаулина долго везли на автомашине. Наконец он увидел аэродром. Его ввели в блиндаж. За столом три немецких офицера. Они с нескрываемым интересом разглядывали пленного. Седой полковник кивнул лейтенанту-переводчику: начинайте допрос.

– Кто вы такой, для нас не секрет. Имеется препроводительный рапорт. Итак, «Десятого октября в двенадцать сорок три по Берлинскому времени со стороны неприятеля на высоте двух с половиной тысяч метров появился разведчик типа ПЕ-2. По нему был открыт интенсивный зенитный огонь. В тринадцать пятнадцать прямым попаданием снаряда он был подбит, загорелся и потерял управление.

На высоте пятьсот – шестьсот метров выбросился один из членов экипажа с парашютом. Он упал в расположение второго батальона и оказался мертвым.

Документы и награды его прилагаются. Полетных карт при нем не обнаружено. На высоте сто пятьдесят – двести метров самолет-разведчик взорвался в квадрате семнадцать-шестнадцать, в шести километрах юго-западнее Добеле, вызвав пожар на складе боепитания. В момент взрыва самолета из него был выброшен второй член экипажа, который при падении пытался раскрыть парашют. Последний не успел наполниться воздухом, и человек упал на лес.

Поисковая группа обнаружила его в бессознательном состоянии.

Купол парашюта и стропы запутались в ветвях дерева и тем воспрепятствовали удару о землю. Документов, наград и полетных карт при нем не обнаружено. После оказания первой медицинской помощи пленный направляется для допроса».

Анвар не шелохнулся.

– Как видите, ваше задание и ваша часть нам хорошо известны. Мы не будем требовать от вас шифры, коды, позывные, которые в настоящее время уже изменены. Нам необходимо знать, специально ли вы направили самолет на склад боеприпасов или это случилось от вас независимо?

Полковник, поглядывая на Анвара, что-то снова спросил у переводчика.

Тот утвердительно кивнул головой. Указав на расположенные на столе ордена и полуобгоревшие документы, он сказал:

– Это награды и документы вашего штурмана старшего лейтенанта Хрусталева Павла Ивановича. А вы командир звена гвардии старший лейтенант Анвар Гатаулин!

Пленный вздрогнул.

– Вы, кажется, удивлены? Существует досье на ваш полк и его личный состав.

Переводчик подошел к тумбочке, достал бутылку с коньком, плеснул в стакан.

– Подбодритесь!

Анвар отрицательно мотнул головой.

– Господин полковник спрашивает, почему вы так упорно молчите? Напрасно! Мы знаем, вы родились в 1923 году на Урале, окончили в 1942 году в Омске военно-авиационное училище.

Анвар был потрясен осведомленностью немцев. Лица сидящих перед ним начали расплываться, как в тумане. Полковник сказал что-то переводчику, тот торопливо встал из-за стола, налил из бутылки полный стакан минеральной воды, подал ее Анвару:

– Пейте!.. Итак, что еще есть о вас в этом досье? Могу прочитать: «В самолетовождении достиг мастерства. Имеет сто восемь боевых вылетов, успешно провел пятнадцать воздушных боев…» Вы не слушаете меня? Мы понимаем ваше состояние. Успокойтесь.

Потрясенный, ошеломленный, Анвар, как во сне, слушал переводчика.

– …Следовательно, если ваш штурман Павел Хрусталев сгорел в воздухе, а вы сидите перед нами, значит, третьим членом экипажа был сержант Сергей Клименков?

Анвар, услышав это, понял, что о гибели Дмитрия Никулина, Героя Советского Союза, они не знают. Пусть будет так. Он утвердительно кивнул головой.

– Господин полковник желает перейти к деловому вопросу. Он считает вас доблестным летчиком и предлагает вам перейти на службу фюреру и великой Германии. В случае согласия вас немедленно отправят в госпиталь люфтваффе, затем месячный санаторий...

– Нет! Никогда! – Анвар отрицательно мотнул головой. – Я Родину не предаю!

– Не спешите с ответом. Подумайте, для большевиков вы уже изменник и навсегда потерянный человек. Они предают анафеме попавших в плен, вам это известно?

Анвар поднял глаза и твердо сказал:

– Переведите: Анвар Гатаулин не предаст Родину! Умру в концлагере.

… Тюрьма в окрестностях Риги, концлагерь в Любеке. Он боролся за то, чтобы выжить, вернуться к своим. Случилось так, что он уцелел и мог бы снова летать. В первый побег Анвара не взяли, он натужно кашлял, это могла услышать охрана. Анвар чуть не плакал, разрезая для товарищей два ряда колючей проволоки. Наутро побег обнаружили. Беглецов через несколько дней поймали. Второй побег он организовал сам. Устранили часового, замели следы, добирались до линии фронта.

Война закончилась для него на том роковом боевом вылете. В августе 1945 года Гатаулину стало известно, что Указом Президиума Верховного Совета СССР ему и Павлу Ивановичу Хрусталеву посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. В полку его считали погибшим, но герой оказался жив. Он вернулся в строй, и радость друзей и товарищей была безграничной.

Через годы он приехал на братское кладбище в городе Добеле, к памятнику, установленному его боевым друзьям Павлу Хрусталеву и Дмитрию Никулину. Он поклонился праху тех, с кем шел на подвиг.

На фото: Стрелок-радист 99-го гвардейского Забайкальского полка 15-й воздушной армии Надежда Александровна Журкина, полный кавалер Боевого ордена Славы. Таких женщин за всю войну было только четверо.