Судьба другого человека

Байкал №3 2011 год. Народные страницы.

Олег ИЗВЕКОВ

Извеков Олег Александрович родился в Нерчинске в 1925 году в семье известного хирурга А.С. Извекова, арестованного в 1929 году по ложному доносу как вдохновителя кулацкого восстания на юге Читинской области и через год освобожденного. В том же году семья Извековых переехала в Бурятию. Окончил школу №1 и Институт железнодорожного транспорта в Томске. Во время войны служил во вспомогательных войсках в Мальте (Иркутская область). Как помощник машиниста водил составы на фронт. Работал на железной дороге и в вузах города Улан-Удэ. Как поэт сочинил несколько длинных поэм, которые распространял анонимно. Кроме «Судьбы…» известна его поэма об арабо-израильском конфликте и поэма «Исповедь старого циника». Поэма «Судьба…» ходила в списках и была найдена его сыном Юрием Извековым. Умер в 1995 году в городе Улан-Удэ.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Мне довелось быть, пожалуй, одним из первых слушателей повести в стихах «Судьба другого человека», написанной Олегом Александровичем Извековым – другом нашей семьи, одноклассником моей бабушки Елены Михайловны Жарковой, остроумнейшим человеком, душой любой компании. По малолетству я тогда, разумеется, почти ничего не понял, но произведение, которое несколько вечеров, главу за главой читал сам автор, запомнилось мне крепкими словечками и легкой, почти разговорной манерой изложения. Что касается бабушки, то она, библиограф и ценитель изящной словесности, весьма скептически относилась к литературным опытам старого товарища. На сохранившемся в архиве экземпляре рукописи есть надпись ее рукой: «Поэма» Олега Александровича Извекова», – причем, слово «поэма» написано именно так, в кавычках.

Да и сам автор изначально не претендовал на поэтические лавры, назвав свое произведение не поэмой, а повестью в стихах. «Судьбу другого человека» вообще не стоит пытаться мерить стандартным литературным лекалом.

Это явление из близкого, но все же несколько иного культурного слоя эпохи застоя – того, что именовался самиздатом. Конечно, через самиздат распространялись прежде всего запретные произведения профессиональных литераторов, ныне единодушно признанных классиками и даже включенных в программу общеобразовательной школы.

Но, на мой взгляд, самиздат особенно интересен множеством далеко не именитых, а часто вовсе безымянных авторов, для которых он был единственной возможностью самовыражения. Разве не в этом суть самиздата: сам написал, сам издал (напечатал в нескольких экземплярах на пишущей машинке), кто хочет – читает, кому нравится – издает еще? Лучше всех об этом сказал Александр Галич:

«Эрика» берет четыре копии,

Вот и все! А этого достаточно!

Наверное, Олег Александрович Извеков и не рассчитывал когда-либо увидеть «Судьбу другого человека» напечатанной в регулярном издании:

Записал я его откровения

И собрался отправить в журнал.

Но раздумал…

Потребность высказаться о самых болевых моментах судьбы поколения, тщательно замалчиваемых в то время, Олег Александрович ощущал очень остро. Причем, повесть в стихах была написана им не на «злобу дня», когда разоблачения в печати стали нормой и даже модой, а значительно раньше.

Очень интригующим мне представляется само ее название – «Судьба другого человека». На первый взгляд, автор просто подчеркивает, что его произведение не является автобиографическим. Действительно, нет ничего общего между реальной судьбой потомственного интеллигента Извекова и мытарствами главного персонажа его повести в стихах Квасова, чей извилистый путь пролег от карманного вора до сексота ГПУ, от солдата Великой Отечественной до зека, от человека, несправедливо заклейменного предателем Родины, до реабилитированного, заслуженного, но опустошенного душой ветерана.

Однако при более вдумчивом прочтении становится очевидно, что самиздатовский автор из Бурятии как бы сопоставляет своего Квасова с главным героем хрестоматийного рассказа Михаила Шолохова «Судьба человека» Андреем Соколовым. В жизни Квасова происходят трагические, жестокие события, которые могли бы случиться и с Соколовым. Более того, должны были бы случиться при определенной общности предпосылок.

Главным испытанием для шолоховского Соколова стала война. Жизнь Квасова изломала система, созданная в стране, где все вершилось во имя народа, но каждый конкретный человек не значил ровным счетом ничего. Извеков проводит своего персонажа через все «круги ада», которые выпали на долю поколения, – репрессии, трибунал после плена, лагеря, последующую неустроенность, невозможность создать семью и слишком позднюю реабилитацию.

Все, что осталось за рамками рассказа Шолохова, впервые, кстати, опубликованного в самом конце 1956 года, уже после ХХ съезда. При этом Извеков отнюдь не идеализирует своего героя. Например, он не «репрессирует» его, а, напротив, делает стукачом, раскрывая тему репрессий как бы с изнанки.

Это важная особенность: автор «Судьбы другого человека» не противопоставляет своего Квасова шолоховскому Соколову, ставшему символом нравственного подвига, а показывает именно «другого человека», для которого подвигом стал сам факт его выживания. А таких, бесспорно, было большинство.

Хочу подчеркнуть еще раз: мы не говорим здесь о чисто литературных достоинствах или недостатках повести в стихах «Судьба другого человека».

Но представляется, что знакомство с ней будет интересно многим. Уже потому, что эпоха, которую автор описал через призму судьбы одного человека, оставила свой след в истории каждой российской семьи.

Сергей Березин,

заслуженный работник культуры Республики Бурятия

СУДЬБА ДРУГОГО ЧЕЛОВЕКА

повесть в стихах

Всё, о чём я поведаю дальше,

Рассказал измождённый старик.

Верю я, без прикрас и без фальши

Развязал он свой грешный язык.

Две соседние койки в больнице

Нас невольно надолго свели.

Было лето. В саду пели птицы,

Но мы оба ходить не могли.

Он молчал или лаялся матом,

Клял врачей и советскую власть,

Мол, за что это под Сталинградом

Моя кровь, как водичка, лилась.

Я соврал: – Знаешь, я ведь писака,

Твою жизнь опишу – и в журнал.

Он сперва матюгнулся со смаком,

Но потом, не спеша, рассказал.

И, хотя я отнюдь не писатель

И тем более – не поэт,

Всё ж решаюсь теперь передать вам

Исковерканной жизни сюжет.

1

На сибирском глухом полустанке,

Затерявшемся в хвойных лесах,

Поезда не имели стоянки

И людей не будили в домах.

Потому что за долгие годы

Стук колёс, лязг вагонов, гудки

Стали как бы явленьем природы,

Как шум ветра, журчанье реки.

Всё спокойно в таёжном посёлке:

Семь домишек, путейский барак.

Между ними – косматые ёлки

И брусника на ближних горах.

Проходили, пыхтя, декаподы,

Пассажирские шли на рысях.

И подолгу – в любую погоду –

Русый мальчик стоял на путях.

Он, дежурным по перегону

Подражая во всём и всегда,

Деловито ходил по перрону –

Провожал и встречал поезда.

Этот мальчик – приёмыш посёлка,

Был ребёнком гражданской войны.

У разъезда жестоко и долго

Бились русские две стороны.

И посёлок в дыму и пожарах

Из рук в руки переходил,

И остались в лесу и у яра

Сорок семь безымянных могил.

А среди обгоревших сосёнок

На разбитой повозке, в крови

Найден был годовалый ребёнок –

Плод бездумной походной любви.

Для войны это – даже не драма.

Кто его непутёвая мать?

Офицерская глупая дама,

Или просто солдатская блядь?

Но остался вопрос без ответа:

Ни бумаг, ни особых примет.

Лишь простынка горчичного цвета

Да дырявый казацкий бешмет.

Старики малыша приютили,

Унесли в свой разгромленный дом.

Подлечили его и кормили

Уцелевшей козы молоком.

Так и рос он в посёлке таёжном

Вроде свой всем и вроде – чужой.

По призванью – железнодорожник

И с оплёванной с детства душой.

В каждом доме его принимали,

Угощали парным молоком.

Но частенько бывало серчали

И ругали тогда беляком.

А ещё – офицерским ублюдком,

Недобитым казацким щенком

И отродием проститутки.

А порой – непечатным словцом.

И путейцы, напившись, как твари,

Говорили: ты, парень, хорош,

Только помни, что мы – пролетарии,

Ну а ты – буржуазная вошь.

Мы буржуев, как вшей – всех под ноготь,

Растуды в Бога-господа мать.

А кого не захочется трогать, –

Будут те в лагерях отдыхать.

И при этом совали конфетку

Или белого хлеба кусок.

Говорили: хорошая детка,

А ведь – надо же – чуть не издох.

2

А потом – городишко районный,

Двухэтажный кривой детский дом.

С беспризорными поселенный,

Стал он ловким карманным вором.

Их малина – толчок по соседству,

Привокзальный базар иногда.

Здесь наш вор вспоминал своё детство –

Провожал и встречал поезда.

Был в детдоме один воспитатель –

Он мальчишек, как мог, просвещал,

Не давал им лежать на кроватях,

А водил их в депо, в кинозал,

В типографию и в мастерские,

В гордость города – жалкий музей,

Вспоминал свои дни боевые,

Говорил про врагов и друзей,

Про суровые будни рабочих,

Про печальную участь дворян,

Про попов, кулаков и про прочих

Угнетателей бедных крестьян,

И про международную контру,

Коминтерна стальные ряды,

Про монголо-татарские орды

И про Семирамиды сады.

Понимал он, что мальчики – воры.

Что ни день – из них кто-то побит,

И по городу шли разговоры –

Мол, детдомовец – сущий бандит.

Он старался, и не без успеха,

Отвратить их от пагубных дел.

Они все превращали в потеху,

Но кой в чём всё же он преуспел.

Был в детдоме другой воспитатель,

Тот мальчишечьи души смущал.

Он шептал: кругом воры и тати,

А начальник наш – плут и нахал.

Говорил про разврат комиссаров,

Про коварство советских жидов,

Про руины церквей, про пожары,

Про упадок больших городов,

Про болезни и голод рабочих,

Про аресты попов и дворян.

Про чекистов, партийцев и прочих

Разорителей честных крестьян.

Но исчез вскоре тот воспитатель.

Здесь сработала чья-то рука:

То ль его укокошили тати,

То ли он угодил в Губчека.

3

Наконец он окончил шесть классов.

Теперь имя его назову:

Николай Харитонович Квасов

Из детдома пришёл в ФэЗэУ.

Харитоном был старый путейский,

Что мальчишку в младенчестве спас.

А фамилию дал милицейский,

Перед этим отведавший квас.

Фабзавуч – это очень серьёзно.

Все мальчишки стремились туда,

Чтоб ремонтником стать паровозным,

Чтобы после – водить поезда.

Николай занимался усердно,

В мастерских он работал, как вол.

И поскольку во всём был примерным,

Через год принят был в комсомол.

Но в райкоме, билет получая,

Он услышал жестокий вопрос:

– Кто отец твой и где он? – Не знаю,

У приёмного дедушки рос.

Кто отец мой и мать неизвестно.

Я – детдомовец, я – сирота.

– Комсомолец обязан быть честным,

И смущаешься ты неспроста.

Нам известно, ты – сын офицера.

Лучше, чтобы отец был убит,

Потому что, останься он целым,

То скрывается или сидит.

Да, хреново твоё положение:

Комсомолец, а батя – в тюрьме.

Я – как видишь, к тебе с уважением, –

Хоть ты контра, а нравишься мне.

И откуда мог знать фэзэушник,

Что в райкоме ВээЛКаэСэМ

Разговаривал с ним гэпэушник

И не о комсомоле совсем.

По известной чекисткой методе

Поначалу мальца припугнул,

А потом, пожалев его вроде,

Указал ему пальцем на стул.

– Вот билет. Комсомолец пока ты.

За тебя поручился актив,

Но я помню, что ты из богатых,

И ты шарики мне не крути!

Прочитай лучше эту бумажку,

Да смотри – никому ни гу-гу.

Подписав, обязательство дашь ты,

А я дальше тебе помогу.

Мы ведь контрреволюции гидру

Обезглавить должны до конца!

С корнем эксплуататоров выдрать,

Если нужно – родного отца.

Ты же знаешь – кругом нас шпионы,

Диверсанты и прочая мразь.

Миллионы их, легионы.

Мы спасаем советскую власть!

Николай не был храбрым парнюгой.

Он бумагу кой-как прочитал,

С удивленьем и испугом

Обязательство то подписал…

– Вот задание: у вас в ФэЗэУхе

Есть учитель, ядри его мать.

Проследи за ним глазом и ухом,

Обо всём будешь мне сообщать.

С кем встречается он, где бывает,

Изучи его с разных сторон.

Он жил, падла, три года в Китае

И, конечно, – японский шпион.

И не бойся, ты служишь негласно,

Что бы ни было – ты ни при чём,

А теперь – до свидания, Квасов.

Так вот стал Николай стукачом.

ФэЗэУ он окончил успешно:

Получил сразу третий разряд.

И в подъёмочном цехе прилежно

Проработал три года подряд.

Но была и работа сексота:

По заданию из ГэПэУ

То подслушивал где-то, кого-то,

То внедрялся в чужую семью.

По его подневольным доносам

Посадили двух учителей,

Машиниста, врача, водовоза,

Инженера и двух слесарей.

За работу Иуды подолгу

Не платили ему ни гроша.

Говорили: веление долга,

А, мол, жизнь без того хороша.

И хотя не был он забиякой,

Раз, сверх меры хватив в кабаке,

Он ввязался в жестокую драку

И к тому же с бутылкой в руке.

Пятерых хулиганов судили,

Четверых упекли в лагеря.

А его, пристыдив, отпустили,

Так он понял – шпионил не зря.

Верил он, что полезное дело

Для народа тем самым творит.

Но в душе всё же что-то болело

И поныне, наверно, болит.

Поскорее бы в красноармейцы.

Квасов этого очень хотел.

Только так бедолага надеялся

Отойти от Иудиных дел.

И сбылось. Он на Дальнем Востоке,

Красной Армии бравый солдат.

Под нуль стриженный и кареокий,

Несудимый и неженат.

4

Прослужил он в пехоте три года,

А солдатская жизнь тяжела:

Марш-броски и ночные походы,

И иные лихие дела.

То ползи по-пластунски гадюкой,

То лежи, как тюлень, на снегу,

То друг другу выламывай руки,

То орудуй штыком на бегу,

То, как крот, рой ходы и траншеи,

То шагай гусаком на плацу,

То стреляй по бегущей мишени,

То лисой маскируйся в лесу.

Это муторно, но это нужно,

Чтоб к врагу – не спиной, а лицом.

Для того и военная служба,

Чтобы стать настоящим бойцом.

Он остался служить на сверхсрочной

И поднялся аж до старшины.

И собрался уйти, как нарочно,

Перед самым началом войны.

И, конечно, ему отказали.

– На носу, парень, с немцем война,

Ждут тебя ордена и медали,

Так что ты не дури, старшина.

Он подумал: «Какого же чёрта?

У нас с Гитлером ведь договор!..»

Но… ворвались фашистские орды

На широкий российский простор.

5

Пробыл он ещё год на Востоке,

Где стоял их задрипанный полк.

Сорок первого года уроки

Как ни мыслил, не мог он взять в толк.

Как же так? Под Москвой очутились

Миллионы немецких парней!

А известно: нет армии в мире

Красной Армии нашей сильней!

Но твердили ему комиссары:

– Нами правит Великий Стратег.

Да, серьёзны фашистов удары,

Но в конце всё равно ждёт успех.

Ночью подняли два батальона.

На плацу объявили приказ:

Без оружия всем по вагонам!

Отправление – через час.

От Амура до матушки Волги

В три недели дошёл эшелон,

А на Волге, не мешкая долго,

Их форсмаршем погнали за Дон.

Политическую подготовку

Провели с ними политруки,

Ну, а полную экипировку,

Мол, получите там, мужики.

И в какой-то станице за Доном

Разрешили им день отдохнуть,

А потом, дав винтовки, патроны,

Приказали: немедленно в путь!

Каждой роте – своё назначение

В пополнение разных бригад.

И по нескольким направлениям

Разделился восточный отряд.

Но не ведали в маршевых ротах,

Что противник прорвался вперёд,

Что немецкая мотопехота

По степи беспрепятственно прёт.

Закричал в исступлении ротный:

– Окопаться, врага задержать!

Тут боец один в страхе животном

С громким воплем пустился бежать.

Квасов сбил его наземь прикладом,

Помкомвзвода, сержант, дал пинка.

Кто-то крикнул: – Дави его, гада!

Задушить его, суку, щенка!

Ротный рявкнул: – Отставить расправу!

Повторится – под суд, сам не тронь!

Третий взвод, оттянитесь-ка вправо!

Заряжай! По команде – огонь!

Квасов понял, что песенка спета,

Ведь им даже не дали гранат.

Но что делать? И тут он заметил,

Что бежать хочет тот же солдат.

Отшвырнул тот винтовку и сидор

И задал по степи стрекача.

Квасов взвизгнул: – Стрелять буду, пидор!

– Расстрелять! – командир закричал.

Отбежал дурень метров на двести

И под пулями рухнул костьми.

– Квасов, сбегай проверь-ка на месте.

Жив – добей, документы возьми.

Тот хрипел: – Добивай, умираю. –

Он лежал с перебитой ногой.

– Есть закон, второй раз не стреляют.

Вот пакет, завяжи, хрен с тобой.

В тот же миг над позицией роты

Столб взметнулся огня и земли.

Из орудий и миномётов

Немцы мощный огонь повели.

И осталось лишь воспоминание

О двух сотнях удалых парней,

Их привычках, мечтах и желаниях

В скорбной памяти их матерей.

6

В ту же ночь он прибился к остаткам

Отходящих разбитых частей.

Пробирались ночами, украдкой,

Сквозь дозоры незваных гостей.

И прошли, обойдя все кордоны,

Раза два шли под пули в штыки.

И под утро добрались до Дона,

Здесь их встретил заслон у реки.

Командир заградительной роты

Сдать оружие грубо велел.

Автоматчики и пулемёты

Сразу взяли бойцов под прицел.

Из убежища вылез громадный

Неармейского вида майор,

Материться стал грубо, нескладно,

Стал кричать: – Шкуры, трусы, позор!

Рядовым – шаг вперёд и налево,

Вас запишут, накормят и ждать!

Командирам, пришедшим из плена,

Мы покажем всем Кузькину мать!

– Говорите сначала со мною.

Старший я, я – комбат, я – майор!

– Мы не сдались, мы вырвались с боем.

Какой плен? И за что нам позор?

– Разговоры отставить, ты слышишь?

Раз бежал – сам позора хотел.

Может, ты и майор, так ведь бывший

И к тому ж тебе светит расстрел!

Тех, кто с шпалами и кубарями,

Под конвоем в особый отдел.

Ну, а с теми – гы-гы, с унтерами

Я бы сам разобраться хотел.

Было двадцать сержантов и Квасов.

– Начинаю с тебя, старшина,

Да не вздумай-ка здесь запираться,

А не то превращу в куль… зерна.

Старшина, расскреби твою душу,

Ты изменник, ты сволочь, ты гад,

Ты, зарванец, присягу нарушил,

Ты немецким захватчикам рад…

Вдруг вмешался полковник пехотный:

– Сколько можно язык-то чесать?

Сформирую из них я две роты,

И придётся твоей воевать.

Но майор заревел: – Вас не знаю,

Я с особым заданием тут!

– А я прибыл с переднего края

У меня всего десять минут.

Мне поручена здесь оборона,

На подходе их бронеотряд.

У меня всего три батальона,

А приказ всем – ни шагу назад!

– Всё равно не отдам заградроту,

Ведь моя-то задача важней!

Ну, а беглую эту пехоту

Без сержантов берите, хрен с ней.

Да пойдём-ка в землянку, негоже

Нам при людях базарить с тобой,

Там мы мысли свои подытожим.

Не забудь, через сутки здесь бой.

Вскоре выстрел за дверью раздался,

Прекратив их бессмысленный спор.

И навечно в землянке остался

Особистский строптивый майор.

7

Целый месяц – мучительно долго

Он участвовал в страшных боях

В междуречии Дона и Волги

В опалённых, изрытых степях.

Получил благодарность и орден

За отвагу и удаль свою.

А ещё сапожищем по морде

Схлопотал в рукопашном бою.

Ну, а следом контужен и ранен,

Угодил в тыловой лазарет.

И в уральской сырой глухомани

Был вниманием женским согрет.

Хороша, хоть постарше. Влюбился.

И хотя ещё был очень слаб,

Он сошёлся и сразу женился

И считал, что на лучшей из баб.

И понять можно – он одинокий,

Ни родни, ни двора, ни кола.

Правда, где-то на Дальнем Востоке

Одна дура писала – ждала.

Да ждала ли? Лукавила, видно.

В гарнизоне полно женихов.

Просто стало дурёхе обидно:

С ним гуляла, а он был таков.

Ну, а здесь – тёща, дом и корова.

Возле дома и баня, и сад.

Обе бабы дебелы, здоровы.

Как всему был он этому рад…

Только счастье-то на две недели.

Возвратился её прежний муж –

С костылями, в помятой шинели,

Лет под сорок, высок, но не дюж.

Обошлось, правда, всё без скандала.

Оба немощны, что глотку драть?

Просто этот, законный, сказал ему:

– Уходи, разгребут твою мать!

И ушёл он с котомкой и тростью.

Уже вечер. Куда? На вокзал?

Вдруг услышал: – Зайди, живи гостем.

Это шурин-калека сказал.

– Ты прости нам, что мы промолчали,

На него похоронка была,

И сестра от тоски и печали

Вот тебя, бедолагу, нашла.

Это грех, но война это спишет.

Я вот тоже лишился руки,

Да пойдём лучше выпьем, парнишка,

Ведь солдаты мы и мужики!

И когда они крепко поддали,

Заглянул к ним старик, их сосед.

И он тихо сказал Николаю:

– Он не то говорит тебе, нет!

Ты о ней не жалей – она стерва,

А ещё постервей – её мать.

Тот, который пришёл, – он не первый,

Ты же молод, а ей тридцать пять.

Похоронка была на Виталия,

На того, что жил с ней до войны.

Ну, а что этот жив, – они знали,

Да калеки-то им не нужны.

И надеялись, что он загнётся.

Он был в нескольких госпиталях.

Говорили всем: плох, не вернётся,

А он жив, хоть и на костылях.

Поезжай подобру-поздорову,

Отвоюешь – подыщешь жену,

Да не тёщу ищи, не корову,

А хозяйку на всю жизнь одну.

Он назавтра пришёл к военкому:

– Я хочу воевать, я здоров.

– Нам нужны, кто с войною знакомы,

Но сумей обмануть докторов.

8

Через месяц в дурную погоду

Погрузили его в эшелон.

В феврале сорок третьего года

Первый бой принял их батальон.

Больше месяца был он в сражениях –

На Донбасс развивался прорыв,

Но немецкое контрнаступление

Охладило геройский порыв.

Захлебнулось, угасло стремление,

Немец рад: отомщён Сталинград.

Семь дивизий сидят в окружении,

Остальные – подались назад.

Только этого Квасов не ведал,

Потому что в последнем бою,

Когда близкой казалась победа,

Он споткнулся о мину свою.

А очнулся на грязном топчане

С головою дерюгой накрыт.

С трудом понял, что был тяжко ранен

И в какой-то лачуге лежит.

Застонал. Украинка-старуха

Поднесла ему кружку воды.

Наклонилась, сказала на ухо:

– Цыц ты, хлопец, германец приде.

– Немцев нет здесь, одни полицаи, –

Дед сказал, – размети бы их мать.

Тех, кто были с тобой, они взяли,

А тебя нам велели забрать.

Они хуже германцев, паскуды,

И особенно старший – Хромой.

Трёх калек он прикончил, Иуда,

А тебя разрешил взять домой.

Того больше: прислал нам фершала,

Он повязки тебе наложил,

Видно, сродственник твой этот малый,

Других раненых он пристрелил.

– Нет родни, сирота я с пелёнок.

Почему я живой – не в раю? –

И подумал: неужто подонок,

Тот, что скурвился в первом бою?

Ну, а вскоре он в том убедился.

Дед сказал: – Глянь – тикает Хромой. –

Тот в машину с командой сгрузился,

– Что ж тебя-то не взял он с собой?

– Для чего, дедка, мутишь так грубо?

Ты же знаешь, кому я служу!

Дед расплылся в улыбке беззубой:

– Не боись, никому не скажу.

Неизвестны все хитросплетенья:

Кто, когда, с какой целью донёс.

Только наши заняли селение –

Квасов смершем был взят на допрос.

Привели, как свидетеля, деда.

Пригрозили. Тот всё подписал.

Минут двадцать продлилась беседа,

А её результат – трибунал.

Ну, а дальше всё шло автоматом:

Приговор, пересылка, этап.

Ему дали червонец за «брата»,

А, мол, «брат» – полицейский сатрап.

Квасов ждал в трибунале расстрела

И поэтому был даже рад,

Что десяткой закончилось дело,

Что когда-то вернётся назад.

Подлечили в тюремной больнице,

Как-никак покалечен в боях,

И надолго пришлось поселиться

В Красноярских лесных лагерях.

9

Издевательства, пытки и голод –

Лагерей неизбежное зло.

Перенёс он побои и холод.

Только в целом ему повезло.

От звонка до звонка был он зеком.

Тяжкий жребий его миновал:

Он сказал, что он – слесарь-сантехник,

А иначе бы – лесоповал.

Он обслуживал всё руководство,

А отсюда – прибавка пайка.

И последние годы в довольстве

Был механиком в спецэлпэха.

Отрастил даже брюхо и ряшку

На обильных казённых харчах.

А как вышел – остался вольняшкой

В той же должности при лагерях.

Дали комнату, и он женился.

По амнистии вышла она.

Её муж год назад удавился,

А сидела – за штуку сукна.

Крупна телом и мужиковата –

Грубый голос, крикливая речь.

Многих зеков отшила когда-то,

А его обещала беречь.

Не любовь, а простую заботу

Ощутил всем своим существом.

Стал охотней ходить на работу –

У него появился свой дом.

И, хотя не дождался потомства,

Прожил с ней он почти шесть годков.

Взять собрались дитя из детдома,

Но пришлось срочно бросить свой кров.

Как-то ночью они тихо, вяло

Вспоминали о прошлом-былом,

И невольно супруга призналась,

Что была в своей зоне коблом.

Жить с коблом для мужчины позорно,

И поэтому он в ту же ночь

Взял пожитки, три дня жил в конторе

И, уволившись, выехал прочь.

Он на воле. Здоров. Есть деньжата.

Нет семьи. Он опять одинок.

Но ведь надо податься куда-то.

Он поехал на Дальний Восток.

10

В городах очень трудно с пропиской

Даже в малых не нужен зека,

А к большим не подпустят и близко.

Только стройки. Село, эЛПэХа.

Потому он мотался по стройкам:

Где завод, где жилые дома.

У него – в общежитии койка,

Чемодан да с харчами сума.

В пятьдесят сдавать стало здоровье.

От еды всухомятку – гастрит.

От него развилось малокровие.

Обострился и полиартрит.

Заболели военные раны,

И особенно сильно – нога.

На лице проявились два шрама –

След немецкого сапога.

Старый врач, отсидевший лет двадцать,

Посоветовал: – Брось кочевать.

И ещё предложил попытаться

Приговор тот опротестовать.

«Пересмотрят – и будешь законным

И почётным участником ВОВ.

В министерство пиши обороны,

В МВД, военкому в Свердловск».

11

Выбрал он городок на Байкале.

Там, где лучшая в мире вода.

По сибирской сквозной магистрали

Днём и ночью гремят поезда.

Можно здесь погулять по перрону,

Посмотреть на проезжий народ,

Или, с удочкой сидя на бонах,

Наблюдать тихий солнца восход.

Помнил он, как в далёкие годы,

Миновавшие раз-навсегда,

Обделённый судьбой, но свободный

Провожал и встречал поезда.

Поселился у древней старухи

(Обещал обустроить ей дом)

И устроился в гэпэтэухе,

Прописавшись с великим трудом.

Стал писать он свои заявления,

Рассылать их по всем адресам.

Но не верил, что будет прощение,

И считал, что виновен он сам.

Для чего пожалел он дурилу?

Почему не исполнил приказ?

Вдруг мелькнуло: ведь этот чудила

Его дважды от гибели спас.

Пять-шесть лет продолжал переписку.

Злых ответов он не получал,

А уклончиво и как-то склизко

Все ссылались на тот трибунал.

Но пришло из Москвы извещение.

Он смотрел, как в кошмарном кино:

«За отсутствием преступления

Ваше дело прекращено».

Жизнь изломана, сам искалечен,

Жил всё время с каким-то клеймом.

Поначалу – рожденьем помечен,

Мнимой связью с врагами – потом.

А теперь расклеймили беднягу.

Но не поздно ли? Нет! Он живой.

И казённую эту бумагу

На тот свет брать не будет с собой.

Ну, хотя бы спокойная старость

В чистом доме, в довольстве, в тепле,

Хоть какая-то будет да радость.

Невозможен же рай на Земле.

12

Умерла его домохозяйка.

Будто с неба свалился сынок.

– Слышишь, батя, давай выезжай-ка.

Продан дом. Не пущу на порог.

Но теперь он не прост, он – Участник!

– Заявляю. Что я не уйду.

В горсовет иди, жалуйся, частник,

Пусть мне доброе что-то найдут.

Дали секцию в малосемейке –

Даже больше, чем сам он просил.

Смастерил себе койку, скамейки.

Стулья, стол, телевизор купил.

Появились невесты-старухи.

Только Квасов от женщин отвык.

Он ворчал: что шиперятся, суки?

И однажды сорвался на крик.

Вскоре стал он и пенсионером.

На работе устроили пир.

Все мужчины напились без меры –

Заблевали казённый сортир.

Пенсион – больше ста, да к тому же

Он скопил небольшой капитал.

И решил, что работать не нужно.

Только так, если кто-то позвал.

Позовут, так попотчуют водкой

Или сунут пятёрку в карман.

А работа – где сделать подмотку,

Где сменить прохудившийся кран.

И теперь его жизнь неплохая:

Спи, гуляй, выпивай иногда.

Но осталась привычка тупая –

Провожать и встречать поезда.

Знает он поездов расписание

И к приходу спешит на вокзал.

Ветер, дождь, снегопад – ноль внимания,

Пусть тот поезд на час опоздал.

* * *

Записал я его откровение

И собрался отправить в журнал.

Но раздумал. Родилось сомнение:

Он, наверно, меня разыграл.

...

Злой мороз. Еду в тёплом вагоне.

Вспомнил – сразу к окошку приник

И увидел: стоит на перроне

Неопрятный, небритый старик.

1989 г.