Поэзия

Фёдор Бальдауф (1800-1839 гг).
(Нерчинский Завод)

К бурятке

Люблю я странный твой наряд,
Твои неловкие движенья,
Люблю я твой нескромный взгляд
И чуждой речи выраженья...
Я помню лето... Знойный день
Стоял над дикою пустыней,
Как над запуганной рабыней
Властитель грозный. Листьев тень
Нигде на степь не набегала;
Она с рождения не знала
Ветвей живительную сень:
Как будто сила мирозданья
Ее во гневе родила,
Без жалости, без состраданья
Проклятью почву предала
И почву скудную ее
Бесплодью навек обрекла...
Я ехал тихо... Бедный конь
В поту и пене брел усталый,
Поникнув гривой удалой;
В песке горячем, как огонь,
С трудом он слабою ногою
Переступал. Склонясь главою
Над изукрашенным седлом –
От жажды, недуга и боли
Изнемогая, – лишь о том
Я слал благому Провиденью
Свое горячее моленье,
Чтоб мне хоть каплею одною
Смочило жаждущий язык
Иль утра раннею росою
Листок обрызганный приник
К моим засохнувшим устам,
Как вдруг... Нежданно там –
На горизонте, где землею
Лазурь сошлась, дымок струею
По ткани светлой пробежал,
В эфире медленно теряясь.
Я быстро повод подобрал,
Скорей туда! – Когда шатаясь,
Мой конь до места добежал,
У юртый пасмурной и дымной,
Одной на степи той пустынной,
Тебя я, Бальджа, увидал.
С какой улыбкой непритворной
Ко мне навстречу ты пошла,
К моим устам кумыс холодный,
Животворящий поднесла;
С какой заботливостью милой
Меня ты за руку взяла,
И в юрте скромной и унылой
Больного гостя приняла.

Я помню вечер: вкруг огня
Твои родные все сидели,
И ты смотрела на меня,
Как я, больной, склонясь, к постели,
В припадке тягостном страдал.
Покой больного, к изголовью
Склонясь, ты молча стерегла,
С участьем родственным, с любовью
Ты сон мой чуткий берегла,
И дым струистый отводила
Своею смуглою рукой,
Когда его ко мне порой
Дыханьем ветра наносило.
И если веки поднимал
Я в те несчастные мгновенья,
В огне, как тень, как привиденье,
Твой образ стройный возникал.

Заснули все. Но я не спал...
Мечты сменялися мечтами;
Твои я вздохи узнавал –
И беспокойными очами
Тебя во мгле густой искал.
Я помню утро: закипал
Душистый чай в котле широком,
А ты в молчании глубоком,
Склонясь к узорчатым коврам,
Своим молилася богам.
Не обо мне ли, одиноком,
Не обо мне ль молилась ты,
И Шигемуни – духу мира,
В лице бездушного кумира,
Вверяла смутные мечты?

Нет, дева степи, не забыть
Во дни судьбы моей ненастной
Твой образ смуглый, но прекрасный,
Твои заботы... Может быть,
Года пройдут, и я тропою
Случайно к счастью добреду;
Тогда, расстроганный мечтою,
Про Борзю песню заведу.
В ней имя Бальджи будет всюду –
И я до гроба не забуду
Твое прощальное: мэнду!


1828 год.


Вера Никольская


Тажеран

Тажеран – это Тажеранские степи
на западном берегу Байкала

Сухой ковыль. И камни-валуны.
Тут землю солнце жжёт и сушат ветры.
И звуки жизни – звуки тишины.
И ни души – на сотни километров.
Такой вокруг космический простор
И первозданность в самом чистом виде,
Что красота не утоляет взор,
Есть только страх – чего-то не увидеть.
Глаза томит Байкала синева.
Над головой – бездонность небосвода.
Бессильны мы, бессильны все слова
От первобытной слитности с природой.
И мы молчим. Здесь каждый сир и нищ.
Вот где-то близко пролетает птица,
И суслики застыли у жилищ
Такой забавной длинной вереницей.
Палит светила жгучее пятно,
И жёлтой нитью стелется дорога,
Пред нами оживает полотно
Бессмертной кисти арльского Ван-Гога.
И мы парим. Протяжно. Наяву.
И понимаем тщетность всех усилий
И в эту высь, и в эту синеву
Вновь не стремиться, коли их вкусили.
Наш Тажеран. Вошёл и в плоть, и в кровь.
Усилил слух и углубил глазницы.
Избранников ты посвятил в любовь,
Сердца заставил на пределе биться.
Быть может, даже обесценил речь,
Но что слова – спасение отчасти.
Ты научил безмолвие беречь.
И в нас остался причащеньем к счастью.



Сергей Гонцов
(Москва)

* * *

Встану и миром пойду, 
Чуть заграждая рукой 
Пламя свечи, как звезду. 
Господи, кто я такой?

Ночь возвращает стада. 
Вьется туман над рекой. 
Крепче не видно моста. 
Господи, кто я такой?

Запах цветов и травы. 
Бор, точно царский покой. 
Хоть не сносить головы, 
Господи, кто я такой?

Зыблется тысяча лет. 
Листья шумят под ногой. 
Если ты знаешь ответ, 
Господи, кто я такой?

Конь белоснежный впотьмах. 
Дети, старуха с клюкой. 
Страшный собор на холмах, 
Да незнакомый, другой.

Понял я, скорбь не тая, 
Горе на крепкой земле. 
Господи, это же я 
В городе или в селе...

Вечная битва
(в духе древних миниатюр)

Битва с драконами на мосту
Продолжается много лет, –
Синяя река играет внизу,
От листа к листу благоуханный свет
Течет, – вырастает лес,
Ряженые рубят вековые стволы,

Творец спускается с низких небес,
Озаряя мировые углы
Светом истины, добра, любви,
А на великолепном мосту
Дракон и герой по колено в крови
Бьются за неслыханную красоту.

Чаша

Подожди, я не знаю, что будет со мной.
Дай вглядеться во мрак, рассеченный грозой,
Дай отпить на прощанье из чаши земной,
Из серебряной чаши с горючей слезой.

Навсегда! Навсегда! Это – надо понять.
Плещет мгла через край, как шумит Океан,
И рукою не двинуть, и глаз не поднять, –
Этот остров уходит, уходит в туман.

Этот дом островерхий в лиловом кольце.
Этот сад расцветающий, белый, пустой.
И таинственный лес, и отец на крыльце,
И тревожная мать под вечерней звездой.

Влажно-дымчатый вихрь налетает на склон
И торжественно, страшно скрывает от глаз
Все, что создал от века незримый Закон,
Безначальным прощаньем возвысивший нас…

Два голоса

– Отдыхающей птице, – сказал, – не восстать
От всемирного сна, тяжела ее ноша.
Этим сказочным крыльям печально блистать,
Над лесной тишиной, над дорогой полнощной.

– Отдыхающей птице, – сказал, – все равно, – 
Чем приволье богато, что в мире творится.
Все, что птице приснится, – свершилось давно,
Разве древняя воля, – теперь повторится?

– Отдыхающей птице, – сказал, – сто веков,
Это ком Благодати, – Плуг, Молот, Твердыня, – 
Все, что здесь ты возьмешь, только тайна оков,
Разве трудно понять, что достойней – Пустыня?

– Отправляйся на волю, где бродит Дракон, –
Где на каменных ребрах миров первозданных,
Над поверхностью дней, – все сплетает Закон,
Как Великий Паук, – для убогих и странных.

– Отдыхающей птице, – скажу, – равных нет, – 
Все, возьмет, как булат, все измерит, как злато,
Видишь, дремлет она для того, – чтоб стал свет,
А могучее Древо, – как Бездна, – крылато?

Крест в горах

Я ничего не знаю об искусстве
И музыкой случайно дорожу, — 
Как Ангелом, но даже в скорбном чувстве
Печали никакой не нахожу.

Любая вещь берется ниоткуда
И частью возвращается туда,
И трудно знать, в чем содержанье чуда, —
В том или в этом случае всегда

Мы числами замучены, как дети
Чужой заботой, но уже сейчас
Вселенная разбрасывает сети,
Которые случайно любят нас.

Наверно, есть какие-то приметы,
В которых Дух Творенья говорит, —
Нас окружают чудные предметы,
И часть из них потомков покорит.


Саженец кедра

Как-то дивно выходит на свет
Этот век, и соборный, и юный,
Точно саженец кедра, – в ответ
На утраченный, редкостный цвет,
Где шумели другие кануны.

Все сойдется в могучем стволе,
Даже то, что казалось потоком,
Безысходно гремящим во мгле.
А сейчас на старинной земле
Он стоит, укрепляемый Богом.

Не случайный, как новый канон, 
Из стихий изготовлен великих,
Точно слово чудесных времен,
Точно ход неизвестных племен,
Перед сонмом, внезапных и диких…

Он с мизинец, но чудно широк,
Как дитя, что узрело когда-то
Вечный мир, чтоб исполнился срок,
Откатился нездешний оброк
И явилось тут все, что крылато. 
  
Встреча

Прощание с древностью то же, что странная встреча с ней,
Когда идешь наудачу в глухое царство теней, –
Орфей ты, а на дороге встречает тебя Плутон,
Оттуда несущий истину, поветрие и закон.

Тот путь твоим оказался, как только ты встретил его,
Идущего с пальмовой ветвью, не взвидевшего ничего, –
Смеющийся вполоборота рыжебородый гигант
В тебе уловил недаром свой гений и свой талант.

Признаешь себя во встречном, он весел, мудр и силен,
И картой извилистой ада, промеренной, не утомлен, –
Но путь его дальноконный, таинственный и простой,
Овеян почти безбожной, неизбранной красотой.

Два мира потусторонних на пыльной тропе сошлись,
Над каждым возобладала алмазная спелая высь;
Пьют пыль зловредные бесы и с той, и с другой стороны,
И грешники в передвиженьи – и здесь и там– стеснены.

И ты сатану не взвидел, а что для него сатана, –
Про то восхищенно глаголет идущая вслед стена,
Подобна стене китайской иль цареградской стене,
Но истина, как повсюду, живет в кипучем вине.

И ты бурдюк подвигаешь, и он достает бурдюк,
Ты видишь косматый Север, а он – впечатленный Юг, –
Два ветра гром раскатили, когда ты сделал глоток,
Тогда проявился Запад, и разом возник Восток.

Он пил за вашу удачу, но это же делал ты,
И были так странно знакомы невиданные черты,
Вы оба пришли из бездны, привел вас неведомый Бог
На это сплетенье стилей, дорог, просторов, эпох.

Прощай, великая смута!

С приметами полной смуты нечаянно мы разочлись,
То куст можжевеловый встретишь, то видишь синюю высь,
А пыльной бури всевещной в простор ушла пелена,
Ведь боги сказочных истин, вот боги на все времена.

Мы все тут живем на вулканах, и время от времени прах
Выходит из адской бездны – возлечь в лесах, на горах,
Но всей геометрии адской, как водится, грош цена,
Ведь боги сказочных истин, вот боги на все времена.

С Востока и с Запада чудно влечется гнилой туман,
Наверное, это песня, – каких-то загробных стран,
Но Меч в холме шевелится, но Камень объемлет Волна,
Ведь боги сказочных истин, вот боги на все времена.

И Смута имеет изнанку, в которой вся тайна земли,
В ней сумерки чистого духа и листья в алмазной пыли,
И всюду, куда ни посмотришь, одни горят Письмена,
Что боги сказочных истин, вот боги на все времена.

Я видел, как адский поезд тянулся на божий свет,
Как лязг и грохот мешались с весельем старинных бесед,
Как он же, в разобранном виде, катился, отведав рожна,
Ведь боги сказочных истин, вот боги на все времена.


Колеса гремели отдельно, а рядом летел Машинист,
Рогатый и старший из бесов, под встречный дьявольский свист,
А следом выводок адский все шпалы счел полотна,
Ведь боги сказочных истин, вот боги на все времена.

Они приходят внезапно, как только ты вспомнишь про них,
Но если забудешь, но если, – ты станешь скликать других,
Как только дикие силы пойдут – с океанского дна…
Но боги сказочных истин, вот боги на все времена.

Дитя и Верблюд – из пустыни – вернули, что стоит вернуть,
Ведь даже стихий повелитель утратил начертанный Путь,
Я видел, как взором Гафиза за ними струилась Весна,
Ведь боги сказочных истин, вот боги на все времена.

Мне кажется, я поверил, что мы не умрем никогда,
Поскольку нас не было прежде, но были Огонь и Вода,
А значит не многого стоит раздольный наружный шум,
Но царственны первые грозы, ведь Гром – Совершенный Ум.

Я Смуту любил, как Деву, как женщиной – Смутой владел,
Ведь это на Божием свете – в начале всех истинных дел,
Но Храм не построишь на Смуте, пока не отчалит она,
А боги сказочных истин, вот боги на все времена.

Прощай, великая Смута! Я долго не стану гадать,
Откуда ты проявилась, ведь следом идет Благодать.
А это – царская тяжесть, а это – другая страна, – 
Ведь боги сказочных истин, вот боги на все времена.


Владимир Губа
(Чита - Новосибирск)

Над озером

Выйду в ночь туманную – гость бессонный,

птичьих понаслушаюсь панихид.

В камышах над озером крылья стонут,

серебрятся в озере плавники.

Солоно да горечно – лишь с похмелья,

а сегодня радостно – как в раю.

В камышинке тоненькой, в птичьем теле

я себя грядущего узнаю.

Куличков встревоженных пересуды робкие,

зыркнет жёлтым холодом лунь – сова.

А под тёплым облаком дремлют топкие,

призрачные, тихие острова.

Только зорька ранняя улыбнется розово –

юный ветерок её целовать готов.

Глубже тайны древние спрячет моё озеро,

лишь пастух задумчивый выгонит коров.

Воспоминание о Тройке

Позади самолёты, позади поезда,

впереди – лишь больничная койка.

Я сегодня узнал, что уже никогда

нам не мчаться на бешеной Тройке…

Ты представь на часок – белый конь, белый снег,

ямщик весел – добряк и пропойца.

Это было давно, может даже – во сне,

но звенят до сих пор колокольцы.

Ты представь на часок – как полозья поют,

как храпят горячо черти-кони!

А за нами летит, словно звёздный каюр,

ярый месяц, устав от погони.

Так торжественно здесь, видно – кто-то воскрес!

Города презирая и сёла,

в изумрудные степи, в серебряный лес

лихо мчит нас возница весёлый.

Эй, кто спрятан в лесу? Кто нам рад – отвечай?!

Встретит домик с высоким крылечком –

там прозрачно вино, там еда горяча,

и трещит, как положено, печка.

И всю ночь за окном незатейливый гимн

будет петь чей-то голос старинный.

Но проснусь я один, ты очнёшься с другим –

вот такая у сказки кончина.

То ли где-то читал, то ли видел в кино,

то ли в песне соврал тот пропойца,

может – было во сне или очень давно,

но звенят до сих пор колокольцы…

Прохудилась одежда, зачерствела еда,

не спасут ни стихи, ни попойка.

Я сегодня узнал – никогда-никогда

нам не мчаться на бешеной Тройке.

Соната Шуберта

Красивая, таинственная – кто ты?

За встречу запоздалую – мерси.

Поют непредсказуемые ноты,

но плачет предсказуемая СИ.

Красивая, нам вместе быть – едва ли,

но чёрт возьми привычку помечтать…

Я помню – в самом ясельном начале

мне вот такую песню пела мать –

Там был бабай – смешной такой, нестрашный,

и кот там был – бродяга и подлец…

Была там ты – по сказке Девка Красна,

и я – по сказке Добрый Молодец.

Ах, мама, мама! Что мне твоя вера,

когда годами обогнал тебя,

когда вокруг гуляет столько стервы,

напевное, заветное губя!

Но, нахлебавшись грязного до рвоты,

задув по пьянке верности свечу,

красивая, таинственная – кто ты?

Зачем так глупо, бережно шепчу?

Стыжусь былого – дней пустых и грешных.

Нарывом зреет вдохновенный стон.

Твоей игры солидная небрежность

уносит нежно – в омут или в сон?

Проснуться нет ни силы, ни охоты.

Суд музыки – он самый высший суд.

Красивая, таинственная – кто ты?

В небесном хоре как тебя зовут?

Я думал, что вино меня погубит,

иная есть отрава – просто звук.

Роялем воскрешённый дивный Шуберт

рыдает от твоих волшебных рук.

Неприступное небо

Ты меня разлюби – стань свободной.
Я с тобою, как снег на печи.
Будь сестрой мне – любимой и сводной,
От назойливых слов отучи.


Будут ночи беззвездно-спокойны,
Будут росы к утру холодны.
Почему ты так странно устроена – 
Помнишь только счастливые дни.

Не хочу быть в толпе разноликой,
Даже в первом, почетном, ряду.
Ты когда-нибудь слышала крики
В нескончаемо-жутком бреду.

Этих криков тягучее эхо
Гасит звуков мажорный прибой.
Я еще никуда не уехал,
И уеду – останусь с тобой.

Мрачных мыслей настойчивый зуммер
Душу в жестких запутал цепях.
Чем я жив? Почему я не умер?
И умру – не забуду тебя.

Ты меня излечила от злобы –
Изначальной, врожденной, слепой,
Отогрела и бросила чтобы
Стал я прежним самим собой.

Но остался, как гость инородный,
На никем не измеренный срок
В безнадежной пустыне безводной
Уходящего чувства цветок.

Чем желаннее скрежет зубовный?
Разве хуже приветливый взгляд?
Выбирай – или глупый любовник,
Или все понимающий брат.

Бесконечной ноябрьской тьмою
Наши беды надолго завьет.
Без меня ты взойдешь на седьмое,
На высокое небо свое…

Но когда-нибудь вечером майским,
Всех случайных гостей разлюбя,
Ты вернешься из прожитой сказки.
Я как брат пожалею тебя.

Мы былое слезами омоем.
Будешь ты вспоминать не спеша
Про высокое небо седьмое,
Где неправедным трудно дышать.

По домам разбредемся, по семьям.
Каждый  – в свой неухоженный край.
И поверим в усталую землю,
И забудем потерянный рай.

Но порою пугающе-немо,
Растревожив душевный застой,
Будет нас неприступное небо
Укорять изумрудной звездой

Ренчиний Чойном (1936-1978 гг).

(Монголия. Перевод Виктора Балдоржиева) 

Моя Монголия

Только в сердце Монголия краше

И на картах она не видна.

Не в музейной фарфоровой чаше, -

В деревянной пиале она,

Запах чая и дыма там слаще,

И гобийские ветры звенящи,

И родная земля солона…

И мука, что прожарена круто,

И вода из холодных ключей,

Вся нехитрая утварь уюта,

Аромат разнотравья степей,

Загорелые лица и юрты…

И над сводом продымленным будто

Дым зовет неустанно гостей.

Там старик отдыхает спокойно,

Вспоминая былые года,

И ружье, позабывшее войны,

В изголовье мерцает всегда.

Как в походах уставшие кони,

Сапоги притулились там сонно.

И белеет во мгле борода.

На божнице мерцает лампада,

Дымокурница, тусклая медь.

Стариковская дочка – отрада,

Рождена за хозяйством смотреть,

Ни жена, ни вдова, без наряда,

В этой юрте вся жизнь и услада,

Все хлопочет, чтоб чай разогреть…

Конь всхрапнет, паутов отгоняет,

Вечереет степной окоём,

Солнца луч в дымоходе играет.

Смех детей, гурт скота, водоём…

Пёс бежит и заливисто лает,

И ошейник, алея, мелькает.

Вот Монголия в сердце моём…

Оригинал написан 31 мая 1976 года.

Перевод сделан 16 августа 2011 года.